Мария Васильевна Семенова
С викингами на Свальбард

OCR by Ustas; Readcheck by Эва http://lib.aldebaran.ru
«Два короля. М. Семенова. Повести, очерк.»: Терра; М.; 1996
ISBN 5‑300‑00626‑2

Аннотация 

Они приходили с моря, воины, не знавшие ни жалости, ни страха смерти. Пестрые паруса их драккаров заметны были издалека. И когда такой парус поднимался над горизонтом, жители прибрежных селений в страхе бежали, спасая свою жизнь. Об их отваге, мужестве, жестокости и ярости ходили легенды. Они жили войной и ради войны. Их хранили суровые асы. Им помогали светлые альвы и темные йотуны. Их души уносили с поля боя златокосые валькирии. Их называли героями и варварами, пиратами и волками Севера. Но сами они звали себя – Викинги.
В очередной том серии включена новая книга Марии Семёновой, рассказы и повести о викингах, а также этнографический очерк, в основу которого легли редкие архивные материалы. Как всегда, у Семёновой историческая точность описаний сочетается с динамичным сюжетом, что делает книгу доступной самому широкому кругу читателей.
Содержит иллюстрации.

Мария Семенова
С викингами на Свальбард

Помни, о Господи, что судно мое так мало, а Твоё море так велико!
Старинная морская молитва

И кажется людям, что беспределен тот океан и нельзя его переплыть.
Снорри Стурлусон

1. Сын и отец

Люди не дали никаких имен тем двум горам на берегу, и Хельги про себя называл их по‑своему: Сын и Отец. Отец до середины лета носил на голове снежную шапку, а в холодные годы не снимал ее вовсе, и серебряная седина вершины то ярко горела на солнце, то пряталась в облаках. Хельги случалось подниматься туда, и он видел крохотные березки, робко выглядывавшие из‑под камней. И цветы, что были выше этих березок.
Сын стоял рядом с Отцом, на полшага ближе к морю, словно выдвинувшись из‑за родительского плеча вперед, на простор, навстречу налетающим бурям.
В начале времен горы были великанами; рыжебородый Бог Тор поразил их своим молотом, превратив в неподвижные камни. На закате мира камни вновь оживут, и старшая гора впрямь окажется седым великаном, приведшим в бой юного сына. Хельги был первым из людей, кому эти скалы доверили бережно хранимую тайну. И он никому не собирался ее раскрывать.
...Так вот, когда одинокий скалистый островок становился как раз по борту лодки, а Сын и Отец заходили друг за друга, это значило, что внизу раскинулась песчаная банка, изобильная рыбой, и можно выметывать снасть.
У берегов Раумсдаля вот уже несколько дней не было ветра, и парни намаялись с веслами, пока добирались сюда из дому и ставили ярус. Теперь они спали на дне лодки, на теплых от солнца гладких досках, усеянных присохшей чешууй, и лишь Хельги, вызвавшийся посторожить, один сидел на носу. И поглядывал из‑под ладони на круглые сосновые поплавки, неподвижно лежавшие поодаль.
Глубоко внизу, в холодной прозрачной воде, колебались у дна кованые крючки с нанизанной на них лакомой мойвой. Осторожно шевеля плавниками, подкрадывалась к тем крючкам серебряная треска, жадная зубатка, жирный сплющенный палтус… Вот уже совсем рядом приманка, вот уже раскрываются рыбьи хищные пасти, а сильные тугие тела изгибаются для немедленного броска прочь!
Хельги ясно вообразил себе готовую попасться добычу и даже головой замотал: как бы не сглазить.
Немного погодя ему показалось, будто поплавки, увенчанные крашеными лоскутками, начали кивать и покачиваться, колеблемые медленной зыбью, почти незаметно докатывавшейся откуда‑то издалека. Потом море вздохнуло поглубже, так, что шелохнулась длинная лодка. Хельги посмотрел вверх и увидел, что солнце окружала бледная радуга. Тогда‑то он поднялся и принялся будить спящих парней. Было очень похоже, что где‑то там, вдалеке, тяжело ворочался шторм. Незачем ждать, чтобы тучи повисли над головой, а волны принялись хлестать через борта.
Молодые рыбаки наскоро плескали себе в лица забортной водой, стряхивая остатки дремоты, и брались кто за весла, кто за крепкие багры с крючьями на концах. Потом потянули ярус.
Толстая плетеная веревка ложилась кольцами, оставляя мокрые следы на досках. Вот подняли на борт увесистый каменный якорь, и все глаза напряженно уставились в сумрак глубины: ну‑ка, что там на крючках? Не пришлось бы краснеть перед насмешливыми девчонками, когда те станут предлагать им, нерадивым, уступить на следующий раз и лодку, и снасть!
Первые несколько крючков и вправду вышли пустыми. Хитрые морские твари будто в издевку объели наживу и ушли себе невредимо. Но вот внизу блеснуло мутное серебро, и Хельги приготовил багор. Рыбина не сопротивлялась, ошеломленная быстрым подъемом со дна, но тонкая бечевка крючка могла не выдержать тяжести. Хельги привычно взмахнул железным багром – и треска в четыре локтя длиной гулко шлепнулась на деревянное днище, смазав широким мокрым хвостом по чьим‑то босым ногам.
И работа пошла!.. Бездельных, лишних рук не стало на лодке. Вот показалась туповатая голова пятнистой зубатки, намертво закусившей длинное железо крючка: эту надо глушить как следует, зазеваешься – тяпнет за ногу, как злая собака, даже и сапог продерет, месяц будешь хромать…
А вот вынесло наверх плоскую темную камбалу чуть не в саму лодку шириной: палтус! Такого красавца и на праздничный стол не стыдно подать жареным или копченым. В шесть багров затянули вяло трепыхавшегося палтуса через борт, подняли остаток яруса со вторым якорем – и сели на весла. Хельги оглянулся назад, в сторону открытого моря: там, в небесной голубизне, уже забелели верхние края туч. Хельги вытащил из‑под кормовой скамьи нарочно отложенный берестяной коробок с хлебом, козьим сыром, луком и вареной треской. Размахнулся и вытряхнул все это в воду, журчавшую и пенившуюся за кормой:
– Дал ты нам, Эгир, славную рыбу, дай и в следующий раз, когда приедем ловить.
На середине пути к берегу за кормой появилась полоса ряби, устремившаяся вдогон. Ребята живо подняли мачту, и налетевший ветер погнал лодку вперед. Хельги привычно устроился у кормила: ватажники полагали, что он неплохо с ним управлялся. Он знал, иные завидовали его сноровке, ведь в лодке были парни постарше, – но про себя полагал, что было бы странно, окажись он, сын викинга, на свое пятнадцатое лето увальнем и неумехой.
Волны между тем становились все выше и круче, иные начинали уже вскипать яростной пеной. Послеполуденное солнце разбрасывало щедрые блики, и солнечные котята играли на синих спинах волн, слепя натруженные глаза.
Время от времени Хельги оглядывался на тучу. С моря подходила гора, начинавшаяся у самой воды, и взгляд не мог охватить ее всю целиком – приходилось задирать голову. Холодная, залитая неистовым светом вершина была белоснежной, совсем как у настоящей горы, увенчанной нетающими ледниками. Но каменные горы на берегу были карликами рядом с той, что плыла в небесах, – даже такой исполин, как Отец. Надвигались, меняя свой облик, белые пики, дымчатые красноватые склоны и глубокие пещеры, залитые зеленоватыми сумерками. И подножие, где властвовала синяя тьма, где метались трепетные молнии и море смешивалось с небом… Хельги прикидывал расстояние до берега и радовался, что не промешкал. Поистине красива туча, сулящая бешеный шторм, но лучше любоваться ею с твердой земли.
Возле устья фиорда были разбросаны плоские каменные острова, на которых не росло ничего, кроме мха. Иные острова совсем скрывались в прилив. Люди помнили, как на одном из них – Хельги мог бы указать, на котором, – грозный Харальд – конунг казнил двоих своих врагов, привязав их к камню во время низкой воды. Видевшие говорили, те двое храбрецов пели боевые песни и подбадривали друг друга, пока не захлебнулись. Хельги бывал на островке, видел камень и мог представить себе, как все получилось.
Лодка побежала проливом, и волны сразу сделались тише. Вот теперь буря могла лютовать сколько угодно: вошел в шхеры, считай, что ты уже дома.
Солнце померкло, заслоненное тучей. Хельги увидел, как длинное облако, похожее на боевой корабль, скрыло Сына, ударилось в плечо Отца и поползло, извиваясь по кручам… Ледяная вершина еще какое‑то время парила над серым клубящимся туманом. Потом заволокло и ее.
А над устьем фиорда с южной стороны нависал чудовищный отвесный утес, рыжевато‑серый, словно тронутое ржавчиной железо. Люди издавна называли его Железной Скалой, и далеко по побережью тянулась недобрая слава об этих местах. Неспроста, наверное, даже вездесущие чайки не строили здесь своих гнезд. Там, наверху, вправду цвели отменные ягодники и рыскала непуганая дичь, но стоило громко крикнуть или протрубить в рог, и можно было дождаться обвала. А у подножия скалы зимний лед получался гнилым и непрочным, горе, если кто пустится мимо на лыжах. И все это было кознями троллей, тех, что селятся в мертвой толще камней.
Железный Лес – вот как зовется самое гнездо ведьм, расположенное на севере, неведомо где; люди полагали, именно оттуда тролли притащили этот ржавый утес, утвердили возле моря себе на забаву…
Теперь под ним полосой лежало затишье. Первые капли дождя с шуршанием падали в воду. Чистившим рыбу пришлось вытереть руки и снова взяться за весла: впереди, за поворотом фиорда, был уже дом.
Хельги направил лодку к северному берегу, туда, где на отлогом склоне виднелся огороженный двор, и почти сразу же увидел у воды мать.
После отца у нее больше не было мужа, не было и других детей, один только Хельги. Оттого‑то в свои тридцать две зимы она была еще совсем молода, стройна и красива. Сватались к ней разные женихи, но мать всех прогоняла. Разве мог кто‑нибудь из тех, кто звал ее к себе жить, сравниться с отцом!..
Мать стояла у самой воды, сцепив на груди пальцы, и набегавшие волны трогали ее кожаные башмачки. Хельги поднялся на корме, улыбнулся и помахал ей рукой. Мать боялась моря, и, правду молвить, ей было отчего беспокоиться. Все помнили, как прошлым летом после такой же бури волны выбросили изуродованные обломки корабля и два мертвых тела, державшихся синими пальцами за мокрые доски… Хельги прислушался к глухому, зловещему реву, доносившемуся из‑за скал. Да, еще немного, и пришлось бы кидать за борт улов.
Лодка заскребла килем по дну. Молодые ребята выскочили в воду, подтаскивая суденышко к берегу. Рабы, пришедшие со двора, стали перекладывать добычу в плетеные корзины. Будет вечером овсяная каша, сдобренная жирной тресковой печенкой, добрая еда, от которой прибывает сил и здоровья!
И все разумные матери сидели себе дома, зная, что сыновья сумеют обмануть бурю и вовремя вернуться домой. Только Хельги обнимал заплаканную женщину, выглядевшую ему сестрой, и гладил ее русую голову рукой в налипших чешуях.
– Ладно, будет тебе, – говорил он матери на ее языке, зная, что ее это утешит. – Полно плакать‑то, я же не потонул.
– Дитятко, – шептала мать, уткнувшись лицом в его загорелую шею. – Дитятко маленькое… Мстиславушка…
Это было второе имя, доставшееся Хельги при рождении. Так бывает всегда, если мать и отец принадлежат к разным народам.
– Пойдем домой, – сказал Хельги. – Вымокнешь вся.
Когда‑то давно, в детстве, квохтание матери сердило и обижало его, да и сверстники во дворе дразнили беспощадно. Но потом однажды он повзрослел и понял, что был для нее единственным родным существом в огромной, чужой и не очень‑то приветливой стране. С тех пор он слушал ее воркотню, как достойно мужчине, снисходительному к слабости женщин. А кто пытался ему что‑то сказать или, хуже того, язвительно посмеяться… что говорить, тот был воистину смел.
Двое старых рабов закатали штаны и принялись отмывать лодку от рыбьей крови, слизи и чешуи…

2. Никогда не слушай советов матери

Отец Хельги купил его мать на рабском торгу в далекой стране Гардарики. Отец уехал туда из Норэгр вместе с братьями, потому что Харальд конунг тогда сражался за власть, и сладить с ним впрямь было непросто. Мать говорила: отец выбрал ее только за сходство с некоей женщиной, которую он любил. Хельги полагал, что это была неправда. А если правда, то не более чем наполовину. Отец скоро забыл и думать про злую красавицу, другое дело, норны не насудили им с матерью долгой любви. Мать прожила у него всего лишь девять дней и ночей, а потом он пал в битве от копья, которое пробило ему спину и вышло из груди, и Хельги знал, что мать хотела поехать на его погребальном корабле. Старший брат отца не позволил ей этого и взамен дал свободу. Ей и сыну, который мог со временем появиться.
Теперь братья отца и все их люди снова жили у себя на севере, в Халогаланде, ибо конунг позволил им вернуться в страну. Только Хельги поселился здесь, в Раумсдале, у дальней родни, и с ним мать. Таково было условие мира. И так должно было продолжаться, пока ему, Хельги, не минует пятнадцать зим.
Он долго ждал этого срока, и чем дальше, тем нетерпеливее. Но вот наконец настало нынешнее лето, совсем особенное в его судьбе. Скоро придут с севера два знакомых боевых корабля, и братья отца по обычаю введут его, сына вольноотпущенницы, в свой род.
Хельги нравилось вытаскивать из сундука секиру отца и примеривать к ней руку. В прежних своих битвах эта секира не причиняла ран. Если уж она поражала, то насмерть. Один только раз вышло иначе, но тогда отец просто пощадил врага и ударил его обухом, а не острием. Людям кажется, пощадить врага порой бывает труднее, чем зарубить. Так поступают мужественные воины. Хельги знал, что должен это запомнить.
А еще в сундуке хранилась куртка мохнатого волчьего меха, которую отец носил много зим, называя счастливой. Хельги нечасто извлекал ее на свет, опасаясь, как бы она по ветхости не развалилась. Мать однажды застала его в ней и сказала, что он сделался очень похож на отца. Наверное, ей просто хотелось порадовать сына, но у него сердце забилось чаще обычного, и он принялся думать, что когда‑нибудь эта куртка окажется ему как раз впору… а может, даже чуть‑чуть узковата в плечах…
У Эйрика Эйрикссона, хозяина двора, не было своих сыновей: только дочки, давно вышедшие замуж. Вот он и радовался Хельги, точно родному. Через несколько дней, когда шторм поутих и в небе проглянуло солнце, он подозвал Хельги и сказал:
– Съезди‑ка ты и пригласи сюда Кетиля Аусгримссона. Ведь скоро твой праздник.
Кетиль Аусгримссон, зять старика, жил совсем недалеко, в соседнем фиорде. Хельги бывал у него и хорошо знал дорогу.
Прошлым летом к Эйрику приезжали корабельные мастера; они строили для него кнарр, морскую торговую лодью. Любопытный Хельги тогда подружился с мастерами и под их приглядом сам вытесал себе лодочку, быструю, прочную, хорошо слушавшуюся руля. Он часто ходил на ней по фиорду и на острова. И теперь он по привычке направился было в корабельный сарай, но мать остановила его:
– Не надо на лодке, Мстиславушка… Поезжай, дитятко, лучше верхом.
Хельги нахмурился.
– Морем ближе, только Железную Скалу и обогнуть. А на лошади, это же два дня добираться.
Мать не стала с ним спорить, но лицо у нее сделалось такое несчастное, что Хельги понял – придется в очередной раз уступить. Ладно, совсем скоро они поедут на север, в Халогаланд, и он будет ходить в походы вместе со старшим братом и дядей. Тогда‑то ей останется только бояться за него и глядеть в море с высокой горы, ожидая возвращения корабля!
Все еще ворча про себя, он вывел из конюшни буланую кобылку, на которой обычно ездил, и положил ей на спину мягкое кожаное седло. Мать подошла к нему, держа в руках вязаную шерстяную рубашку. Правду сказать, рубашка была старая и вся изорванная, потому что Хельги ходил в ней охотиться; но толстая мягкая шерсть хорошо сохраняла тепло, и мать раз за разом латала ее: не простыло бы дитя неразумное на высоких вершинах, где искрится лед и лежат холодные снежники…
– Я не хочу ехать в этой рубашке, – сказал Хельги сердито. – Я в ней похож на слугу. Дай мне лучше ту крашеную, с вышитыми рукавами!
Мать ответила, улыбнувшись:
– Крашеную я положила тебе в сумку, чтобы не помялась в дороге. Ты наденешь ее, когда будешь подъезжать ко двору. Тогда Вальбьерг увидит тебя в ней и подумает, что к ним приехал сын воина, а не какой‑нибудь работник.
Вальбьерг – так звалась румяная ровесница Хельги, воспитанница Кетиля Аусгримссона. Хельги покраснел и выдернул у матери рубашку. Мудра все же была мать и хорошо знала, как вести себя с сыном. Правда, еще какой‑нибудь год назад его больше обрадовала бы похвала из уст самого Кетиля, а Вальбьерг была всего лишь несмышленой девчонкой, и ее похвалы или насмешки значили меньше, чем шорох ветра в прошлогодней траве…
Двор Эйрика Эйрикссона назывался Линсетр – Место, где выделывают лен. Покинув его после полудня, Хельги переночевал в лесу и двинулся дальше с рассветом, совсем рано, когда солнце подсвечивало снизу медленно проползавшие тучи. Наверное, ласковые пальцы лучей щекотали тучам бока: тучи краснели и золотились от удовольствия и казались мягкими, как невесомый гагачий пух. Хельги знал, что они притворялись. Самую первую тучу Боги вылепили из мозгов поверженного великана. Потому‑то облакам нельзя доверять. День обещал быть жарким, но того и гляди шагнет из‑за горы холодная тень, ударит режущий ветер, сыпанет дождь, если не снег…
Коротая дорогу, Хельги время от времени вытаскивал меч и со свистом рубил ветви ближних кустов. Мать рассказывала, самые отчаянные викинги ее родины не только приезжали верхом к месту сражения, но и бились не покидая седла. А не дело воину пренебрегать лишним умением, хотя бы самым диковинным. Буланка только стригла ушами и бежала дальше, давно привыкшая к выходкам седока.
Конечно, меч у Хельги был совсем не такой, как те, что носили прославленные мужи вроде дяди и брата. Хорошие мечи отнимают у побежденных врагов или покупают за серебро, привезенное из похода. Или получают в подарок от великих вождей. Или выкапывают из древней могилы. Или сами куют в кузнице у хорошего мастера, это тоже почетно.
Хельги непременно добудет себе такой меч, когда его введут в род. И так уже он вполне достаточно отсиживался в Линсетре возле материной юбки, в то время как другие парни ходили на боевых кораблях начиная с двенадцати зим!..
Хельги думал нынче пополудни обогнуть вершину фиорда, а завтра утром постучаться в ворота Кетиля Аусгримссона. Денек выдался солнечный, и он сперва разделся до пояса, а потом, пожалев безропотную Буланку, слез с седла и повел ее в поводу. Викинг должен уметь ходить целыми днями не зная усталости. И бегать быстрее всяких коней.
Еще немного погодя ему показалось, что вполне можно было обойтись без сапог. Он разулся, и сразу стало веселее шагать, и подумалось, что праздник, ожидавший его через несколько ночей, впрямь должен был состояться. Исполинская зеленоватая чаша фиорда лежала по правую руку; горы на том берегу стояли по колено в воде. Быстрые облака скользили по склонам, заросшим корабельными соснами, и тени скатывались по кручам, стремительно падая в воду. Чистый воздух позволял видеть все камни вершин, а далекие хребты уходили в синюю дымку, поднимаясь выше и выше, и Хельги в который раз позавидовал морским орлам, кружившимся над фиордом. Им ведь ничего не стоило развернуть могучие крылья и взмыть в небо, в синюю бездну, откуда видны разом все пределы земли… Хельги нравилось смотреть на фиорд. Он никогда не пытался облечь это в слова, но сердце само собой начинало стучать гулко и часто, и что‑то мучительно и блаженно напрягалось внутри. Однажды он спросил мать, так ли хорошо было на ее родине, в Гардарики. Мать вздохнула, отвела глаза и ответила:
– Много краше…
Хельги изумился этим словам, потому что как раз стояла ранняя осень и землю на каждом шагу расшивали искусные мастерицы, окрасившие свои нитки ярким ягодным соком, алым, темно‑зеленым, лиловым и золотым!.. Он долго пытался вообразить красоту той далекой земли, где когда‑то затеплилась искорка его будущей жизни… а потом понял, что мать все равно ответила бы именно так, даже доведись ей родиться на плешивом каменном острове, где нет ничего, кроме серых валунов.
С тех‑то пор он стал усердно говорить на ее языке. А потом пошел в капище и поклялся на священном кольце, что когда‑нибудь, став вождем, отправится в Гардарики. И не просто пойдет сам, но еще возьмет с собой мать…
Наверняка ведь ее порадует такая поездка.
Шаг у Хельги был размашистый, и к полудню впереди открылась вершина фиорда с ее песчаным бережком и тростниками в устье стремительной речки. Эта речка падала с нагромождения скал, и клокочущий водопад не замерзал даже в самые студеные зимы, лишь камни вокруг обрастали причудливыми кружевами. Русло реки пролегало по широкой долине, а дальше был перевал, открывавший дорогу в глубь страны. Этой дорогой старый Эйрик обычно ездил на тинг. Хельги пригляделся: через перевал медленно ползла туча, неповоротливая, сизо‑белая, взбитая ударами ветра.
Хельги любил эту долину. Не в первый раз смотрел он на нее и всегда воображал себе битву Тора с великанами, и как какой‑нибудь смертельно раненный исполин полз умирать к океану, в муках волоча свое тяжелое тело и расталкивая коленями горы, словно кучки песка…
Скоро им с матерью придет пора собираться на север. Хельги еще никогда там не бывал, но знал по рассказам, что в Халогаланде тоже были и водопады, и сверкающие вершины, отражавшиеся в фиордах, а сами горы выглядели куда круче и неприступнее здешних. Но он всегда будет здороваться с моря со знакомым фиордом Линсетра, и на душе станет делаться тесно и тепло, когда над горизонтом плечом к плечу вырастут Сын и Отец…
Двор Кетиля Аусгримссона стоял на южном берегу соседнего фиорда; два морских залива разделял длинный мыс, кончавшийся Железной Скалой. И если говорить правду, люди предпочитали не заглядывать туда без нужды. Если бы у Железной Скалы спрятался человек, изгнанный за худые дела, даже кровные мстители не поторопились бы искать его на мысу. Все помнили: такое уже случилось однажды. В первую же ночь через фиорд долетел отчаянный крик, и люди поняли, что это оборотни поймали беглеца и сожрали на ужин…
Хельги был не из трусливых и притом носил на груди оберег, но на мысу ему было нечего делать. Он пересечет его у самого основания, там, куда как раз падала тень вершины Отца. Потом выберется на полуденный берег Кетилева фиорда и стреножит на ночь коня.
А день удался жарким необыкновенно – как бы на ночь глядя не налетела гроза! Хельги еще завернул к пастухам, что стерегли скот на зеленых горных лугах. Тропа вывела его к продолговатому белому камню, поставленному торчком; раньше такие камни называли Мернирами, и бездетные клали им богатые жертвы. Эта вера давно пошатнулась, да и рановато еще было Хельги думать о детях… но все же он вытащил из сумки лепешку, разломил надвое и оставил половинку у подножия камня. Пусть мир и урожай пребудут в Линсетре!
Псы с лаем выскочили навстречу, но скоро признали Хельги и долго извинялись, виляя хвостами. Молодые рабы, не державшие зла на хозяйского воспитанника, встретили его приветливо, налили кислого молока и тут же пустились спорить, каких коров следовало зарезать для пира. Ибо халейги явятся в Линсетр самое малое двумя кораблями – это же какая уйма народу, и хоть бы один не горазд был крепко выпить и вкусно поесть!..
Когда Хельги распрощался с ними и двинулся дальше, он скоро обнаружил, что мухи, больно жалившие коров, привязались и к нему. Он взмок от жары, и крылатые твари липли к потному телу, стремясь полакомиться кровью. Хельги сломал молодую березовую ветку и отмахивался, пока не превратил ее в ободранный прут. И поскольку мухи не отставали, он решил, что неплохо бы выкупаться, смыть с себя пот.
Перед водопадом речка разливалась в круглое озерцо шириной в полсотни шагов. Речка текла с ледников, ее вода определенно была холоднее, чем в нежившемся под солнцем фиорде, и Хельги решил, что купаться стоило именно здесь.
Он постоял на берегу, вслушиваясь в размеренный рев падуна. Вода была настолько прозрачной, что сквозь толщу в рост человека виднелась скала – поток переливался через нее сплоченной струей, еще не успевшей вспениться и раздробиться.
Здесь любили играть залетные чайки. Ловкие птицы садились на воду почти посередине озерка и сидели спокойно, пока течение не подносило их к самому краю. И лишь когда поток, казалось, готов был утащить их с собой и расшибить о камни внизу – расправляли белые крылья и взмывали высоко над бешено клокочущей пеной, на зависть всем, кто не умеет летать.
А что здесь будет твориться попозже летом, когда двинется на нерест пятнистая красавица семга и могучие рыбины длиной в две распахнутые руки начнут взвиваться над водопадом, тяжко бухаясь в озерко и грозя совсем выплеснуть его из каменной чаши!..
Хельги расстегнул пояс, скинул штаны и нагишом ступил в воду. Обкатанные камешки переворачивались под босыми ступнями. Холодная вода защекотала разгоряченное тело, и Хельги захохотал во все горло, бросаясь вперед. За шумом падуна он почти не услышал собственного смеха.
Может быть, нынче он купался тут в самый последний раз…
Хельги немалое время плескался в воде, то отдаваясь течению, то быстрыми взмахами удаляясь от водопада. Эта игра была опасной и нравилась ему, и матери о ней рассказывать он не собирался. А когда наконец он решил выйти на берег и поделиться с Буланкой последней захваченной из дому лепешкой – он увидел, что Буланка была на берегу не одна.
Лес здесь подступал почти вплотную к воде, а рокот порога не дал ему расслышать голоса и звон железных стремян. Поэтому всадники, подъехавшие со стороны перевала, заметили Хельги раньше, чем он их.
Их было человек тридцать, если не больше. Все крепкие мужчины и суровые с виду. У каждого висел при седле круглый деревянный щит, многие везли луки и колчаны, полные стрел.
Так снаряжаются в дорогу не для того, чтобы проведать друга или сосватать девушку в жены повзрослевшему парню…
Хельги огляделся и понял, что попался. Он мог, конечно, переплыть озерцо и кинуться удирать. Но лошади легко перенесут чужаков через брод, и он не успеет скрыться в лесу… Вот ведь незадача, а все потому, что он послушался матери и отправился к Кетилю сухим путем!
Один из всадников, бородатый, в нарядном полосатом плаще, подался вперед и приложил ладони ко рту.
– Эй, малый! – прокричал он, без труда перекрыв шум реки. – Поди‑ка сюда!
Делать нечего. Хельги выбрался из воды и поспешно натянул штаны, с трудом просунув ноги в складки грубой шерстяной ткани, облепившей мокрое тело. Застегнул ремень с ножнами и почувствовал себя немного уверенней. Совсем ненамного. Набрал полную грудь воздуха и пошел навстречу незнакомцам.
– Я тут старший, и зовут меня Гиссуром Сигурдарсоном, – сказал ему всадник. – Ты, парень, верно, здешний и знаешь, по какой тропе ездят в Линсетр. Эйрик ждет нас пировать, да мы тут малость сбились с дороги.
Гиссур Сигурдарсон…. Хельги сразу же показалось, будто он слыхал это имя. Он принялся рыться в памяти, стараясь припомнить, и припомнил‑таки, о чем рассказывал старый Эйрик прошлым летом после поездки на тинг. Этот Гиссур часто ездил по населенным дворам и заставлял кормить себя и своих молодцов. И мало где его провожали пожеланиями скоро вернуться. Тогда на тинге многие хотели совсем объявить Гиссура вне закона, но Гиссур принялся щедро раздавать серебро и отделался простым трехлетним изгнанием, да пообещал навестить Эйрика и других, кто говорил против него…
– Ну, так что, парень? – повторил Гиссур, и Хельги очень не понравилось, как шевельнулись при этом его усы. – Проводишь ты нас, или нам поискать кого‑нибудь еще?
...И о чем только не передумал Хельги в этот единственный миг! Если он откажется их проводить, они же зарубят его на месте. А может, прежде еще пожарят ему пятки возле костра. И уж как‑нибудь отыщут дорогу, обойдясь без него. Достаточно будет расспросить пастухов, которых они найдут по его же следам. И неоткуда узнать, успеют ли рабы разбежаться.
А если он их поведет, кто сказал, что он сумеет предупредить Эйрика и домочадцев? Хельги так и увидел жирный дым над знакомыми крышами Линсетра и мать, отчаянно бегущую к берегу. Вот она спотыкается, и Гиссур ловит пятерней ее длинные косы. Усмехается, наматывает на кулак…
Весь этот ужас промелькнул перед Хельги гораздо быстрее, чем можно про то поведать словами. Столь быстро, что Гиссур ничего не заметил, – так просто, напуганный несоображеха‑парень, застигнутый без штанов и оттого слегка ошалевший…
А Хельги между тем уже понял, как следовало поступить. Каждый когда‑нибудь умирает, но никто не попрекнет мать, что она, обнимавшая храбреца, родила и выкормила труса.
– Я тебя провожу, Гиссур – хевдинг, – сказал он и постарался улыбнуться как можно дурашливее. – Нам с тобой по пути, я ведь и сам еду к Эйрику в Линсетр. Мой хозяин Кетиль послал меня передать, что заболел и не приедет на пир.
Спасибо матери: в этой драной рубашке его действительно легко было принять за слугу…
Когда лошади отдохнули и Гиссур велел трогаться дальше, Хельги поехал с ним рядом, впереди всех. Умолк позади водопад, и он уверенно свернул по едва заметной тропе на незаселенный мыс, тот самый, завершавшийся далеко в море Железной Скалой.

3. Тролли железной скалы

…Вот и кончилось для него ожидание праздника, кончилось ожидание счастья, которое, если хорошенько подумать, есть уже счастье. Придут корабли, и Эйрик Эйрикссон расскажет халейгам о судьбе племянника и брата. Он ведь будет знать, что к чему.
Задуманное Хельги было просто, как древко копья. При устье фиорда, напротив Железной Скалы, день и ночь бодрствовали внимательные сторожа. Мелькнут недобрые паруса, и мигом вспыхнет костер, яркий, дымный, хорошо видимый из Линсетра и с Кетилева двора…
Погибший отец видел всего лишь двадцать семь зим. Хельги досталась жизнь почти вдвое короче, но людям запомнится, что это был все‑таки сын.
– Не слишком наезжено! – сказал Гиссур, когда сворачивали на мыс. – К такому двору, как Линсетр, могла бы вести дорога пошире!
У Хельги екнуло сердце, но он вновь принудил себя улыбнуться и ответил чистую правду:
– Надобно тебе знать, мы здесь ездим на лошади по большей части туда, куда нет морского пути.
Гиссур окинул его подозрительным взглядом:
– А ты почему отправился посуху?
Хельги соврал, почти не задумываясь:
– Люди называют меня Хегни Зубатка, и ты сам понимаешь, что я не ем эту рыбу и всегда отпускаю ее, когда она попадается на крючок. Но вчера я нечаянно отведал ухи из зубатки и должен повременить ходить в море, а то как бы моя тезка еще не вздумала мне мстить!
Потом дорога вовсе сошла на нет, и под копытами коней зашуршала мертвая хвоя. Было так тихо, что Хельги поневоле прислушался: уж не крадутся ли между деревьями косматые горбуны, спешащие к негаданной поживе?.. А может, тролли притворяются соснами? И когтистые ветви протянутся к путникам, лишь только солнце опустится за горизонт?..
Гиссур начал оглядываться.
– Не нравится мне эта тропа! – сказал он зло. – Сплошные откосы! Я никогда не поверю, чтобы здесь не было лучшей дороги. Ты уверен, что едешь правильно, Хегни Зубатка?
Дело было к вечеру; Хельги вел их южной стороной мыса, так как с северной уже должен был открыться Линсетр. Кто знает этого Гиссура, чего доброго, разглядит корабль Эйрика или его самого, если старик будет в той же одежде, в которой ездил на тинг… Хельги ответил:
– Твоя правда, есть тропа и по северной стороне. Но там можно пройти только пешком, и однажды там видели старуху, ехавшую на волке.
И добавил:
– Мне нравится, что мы с тобой повстречались, очень уж недобрые это места, особенно по ночам.
Гиссур пробормотал что‑то в бороду и не стал никого посылать искать другую дорогу.
– Ты вот что, малый, – сказал он погодя. – Видишь серые перья у того парня в колчане? Немногие стреляют метче него…
Хельги промолчал.
Ночью ему плохо спалось на мягкой траве возле костра. Время от времени он приоткрывал глаза и видел Гиссура, лежавшего неподалеку. Тот тоже спал скверно – то и дело вскидывался на локте, прислушиваясь к шорохам ночи. Навряд ли этот человек когда‑нибудь боялся врага. Но против троллей, рыскающих во тьме, требовалось мужество древнего Хегни, чьим именем Хельги назвал себя накануне. А тот Хегни был способен смеяться, когда у него у живого вытаскивали сердце из груди.
Что поделаешь, Хельги тоже покрывался испариной, и внутри начинало противно урчать, стоило вообразить всадниц‑ведьм верхом на ощеренных волках, со змеями вместо удил… Как выдержать, когда схватят за горло, вонзят когти в живот?.. Однако увидеть Линсетр горящим было страшней…
Хельги проснулся оттого, что кто‑то вырвал у него из‑под ладони ножны с мечом. Дернувшись спросонья, Хельги схватил рукой воздух, потом сел, продирая глаза. Он увидел свой меч в руках у одного из воинов: тот не торопясь осмотрел простое железное лезвие, потом приторочил ножны к седлу.
– Отдай!.. – сказал Хельги хрипло. Ему ответил сам Гиссур:
– Отдаст, когда приедем. А если заслужишь, подарим другой, получше.
Это можно было понять двояко. То ли пообещали награду, то ли пригрозили убить. Стало быть, он умрет безоружным, и Один задумается, пускать такого в Вальхаллу или не пускать!..
– Долго еще ехать? – спросил Гиссур.
– Ты увидишь Линсетр нынче после полудня, – пообещал ему Хельги. – А если не будешь устраивать привала, то и пораньше.
Гиссур стиснул кулак, поросший короткими темными волосами.
– Не нравится мне все это, парень! Другие люди рассказывали, что дорога гораздо короче!
Хельги впервые огрызнулся:
– Эйрик живет у самого моря, потому что там удобная бухта. А если тебе не нравится, как мы едем, звал бы в провожатые тех других людей, не меня. Я ведь не напрашивался!
– Не перечь мне, щенок, не то останешься без зубов, – посоветовал Гиссур. – Мы теперь и без тебя не проедем мимо Линсетра. Будешь много болтать, привяжу тебя к дереву и оставлю здесь троллям, и пусть Эйрик или кто еще там разыскивает тебя, если у него скоро не прибавится иных хлопот!..
Хельги на это смолчал, но про себя подумал, что за ночь духи мыса не прибавили Гиссуру уверенности в себе.
…Он издали наметил себе эту прогалину, и во рту пересохло, а сердце заколотилось у горла. Последний, непоправимый шаг всегда труднее других.
Буланка шла по‑прежнему неторопливо, и Хельги не трогал поводьев. Лишь возле крайнего дерева он вдруг ударил ее пятками, и лошадь скакнула, вынося его на открытое место.
Там, за провалом фиорда, хорошо видна была куча дров, заботливо уложенная на каменной площадке. Трое парней возле поленницы что‑то высматривали в море… Они стояли спинами к Хельги. И тогда он сунул в рот два согнутых пальца и свистнул оглушительно и замысловато. Такой свист он перенял у брата, брат же выучился ему в Гардарики, у каких‑то лесных финнов, передававших свистом новости от поселения к поселению, за полдня пути… Привычная Буланка и та испуганно присела на задние ноги, а лошади двоих всадников, выезжавших на прогалину следом, шарахнулись прочь так, что затрещали кусты. Хельги успел заметить, как ребята на той стороне одновременно обернулись… и кубарем покатился со спины верной Буланки, в густые мелкие сосенки, куда не было ходу верхом! Это только чужая жизнь бывает в цене или не в цене. Свою собственную никому не охота отдавать так просто, без выкупа, без отчаянной попытки спастись.
Хельги скоро понял, что рассвирепевший Гиссур намерен был сполна ему отплатить. Мыс здесь превращался в голый каменный перешеек, увенчанный Железной Скалой; на беду, с той прогалины больше некуда было бежать. Зато Гиссур живо смекнул выстроить всадников цепью, и они погнали прятавшегося Хельги, как вепря, которого охотники вываживают из густых тростников и привечают острым копьем… Хельги крадучись отступал до самого края подлеска, а потом рванулся и побежал. Его заметили без промедления. Стрелы начали посвистывать совсем рядом, ломаясь о камни. Один раз Хельги оглянулся через плечо. На той стороне вздымался в утреннее небо маслянистый столб черного дыма, а всадники спешивались, добравшись до валунов. Больше он не оборачивался. Он бежал к Железной Скале. Страшное место вдруг подарило ему неверный отблеск надежды: если он прыгнет с вершины и сумеет остаться в живых, Гиссуровы молодцы навряд ли спустятся за ним по крутизне. На памяти людей Железная Скала не покорялась еще никому…
Хельги мчался вверх отчаянными скачками, напрягая все силы. Его шаги звенели над самыми пещерами троллей, и те в ярости просыпались, готовые сожрать смельчака. Хельги слышал лязг когтей в полушаге у себя за спиной. Но вот наконец и макушка скалы: все, дальше пути нет. Ноги подламывались и стонали. Он подошел к краю и посмотрел вниз, сквозь полоску тумана, медленно завивавшуюся вокруг каменного ребра… Чайки с криком проносились далеко под ногами. Хельги никогда не боялся высоты, но голова закружилась. Там смерть.
Прежде чем умереть, он окинул взглядом морской горизонт. Вблизи Железной Скалы не было островов, они будто расползлись прочь от зловещего камня; зато поодаль – и это на миг приковало внимание – стоял на якоре длинный боевой корабль. Совсем чужой, незнакомый темно‑синий корабль. Верно, его‑то и рассматривали зоркие сторожа, ожидая, не вздумают ли отоспавшиеся викинги заглянуть в фиорд…
Стрела с визгом рванула штанину возле колена. Гиссуровы люди быстро приближались, прыгая с валуна на валун. Брошенные кони бродили у края подлеска. Была между ними и Буланка.
Хельги не стал пригибаться от стрел. Он повернулся к преследователям и вызывающе хлопнул себя ладонью пониже спины. А потом разбежался, как всегда это делал, прыгая со сверстниками в воду. Яростно оттолкнулся от края – и полетел вниз!..

4. Викингов никто не застанет врасплох

Темная, в ржавых подтеках стена понеслась мимо, сливаясь в стремительные полосы. Ринулись навстречу скользкие зубы камней и пятна темной воды между ними. Тускло мелькнула и сгинула последняя мысль: успеть бы выпрямить ноги…
Холодная вода хватила обухом по рукам и затылку и погасила сознание, вышибив воздух из груди. Хельги глубоко ушел в зеленую темноту и едва не захлебнулся, всплывая к поверхности. В глазах было черно. Ему бы спрятаться в расколотых скалах, притвориться погибшим… но вместо этого он вяло поплыл прочь, в сторону моря. Он скоро понял свою ошибку. Стрелы начали взбивать бурунчики вокруг его головы, подбираясь все ближе. Тогда Хельги собрал последние силы и принялся нырять, зная, что стрелы, пущенные издалека, ослабевают в воде. Ему все еще везло. Некоторое время спустя стрелы стали редеть, и лишь одна, может самая последняя, пребольно ударила в плечо повыше левой лопатки, но и та не утопила, не вошла глубоко. В конце концов она сама вывалилась из двигавшегося тела и повисла, запутавшись в рубашке… Хельги нырнул еще раз или два, потом приподнял голову над водой.
Железная Скала уже порядочно отодвинулась, и люди на ней стояли с опущенными луками, не желая зря опустошать колчаны. Хельги ощупал раненое плечо, выплюнул воду изо рта… Они, конечно, не дадут ему выплыть ни к сторожам, ни на Кетилев берег. Были, правда, еще острова в море и матерая суша за мысом, недосягаемая для стрел. Но недавний шторм как назло перемешал воду у берега, нагнав холодную из придонной пучины. Он застынет в ней, не доплыв…
Тогда‑то Хельги вспомнил о корабле, увиденном сверху.
Похоже, викинги плоховато знали здешние берега и опасались коварства течений. Они остановились вдали от островов и, наверняка, промерили глубину, чтобы не напороться на камни. Скорее всего, они бросили якорь ночью и после тяжелого перехода на корабле совсем не было видно людей, лишь у кормы торчала из‑за борта светловолосая голова. Кто‑то бодрствовал в одиночестве, охраняя спящих друзей.
Боевая лодья безмятежно лежала в зеркале моря, залитая тихим утренним солнцем, и даже носовой дракон был снят из уважения к духам фиорда…
Хельги плыл, стиснув зубы и стараясь больше грести правой рукой. В глазах то и дело начинало снова темнеть, как будто он действительно собирался утонуть здесь Гиссуру на потеху. Эта мысль подхлестывала остывавшую волю, и смоленый борт медленно приближался. На счастье, как раз был отлив: течение несло Хельги, дружески помогая. Он уже слышал, как журчали и переговаривались возле корабля медленные спокойные волны.
Кудрявый парень внимательно наблюдал за ним с высокого кормового сиденья, гладя пушистого белого кота, пригревшегося на коленях. Когда Хельги подплыл совсем близко, он спустил кота с колен и положил локти на борт. Он сказал, весело щурясь:
– Это корабль Ракни сына Рагнара, морского конунга из Северного Мера, а мы его люди, и никто не станет хвастаться, будто застиг нас врасплох.
Глаза у него оказались голубые, необычно яркие на продубленном лице, которое было много темнее бороды и волос. И смешливые: человек с такими глазами навряд ли отрубит руку, уцепившуюся за борт. По крайней мере, Хельги так показалось.
– Возьми меня на корабль!.. – прохрипел он с отчаянием, чувствуя, что теперь уже точно не продержится долго. И добавил для верности: – Не то я решу, что ты меня испугался!..
Викинг молча перегнулся через борт, и Хельги успел увидеть у него на ладони черные от въевшейся грязи, окостенелые мозоли гребца. Хельги уперся коленками, и викинг извлек его из воды одним могучим рывком, каким, наверное, привык вытаскивать якорь. Перенеся через борт, он поставил Хельги на палубу… и тут же, не дав оглядеться, почти без замаха ударил его по зубам, так, что Хельги растянулся в проходе между скамьями.
– Это, – сказал воин, – чтобы ты не думал, будто Ракни или его хирдманны однажды кого‑нибудь пугались.
По правде говоря, удар был нанесен без лишней жестокости и уж наверняка не во всю силу… но на нагретых солнцем палубных досках оказалось так покойно и хорошо, что Хельги совсем расхотелось не то что вставать – даже и открывать зажмуренные глаза… Лежать бы так да лежать. Викинг зря ударил его, достаточно было отпустить руку, и он свалился бы сам.
– Будет тебе, Оттар!.. – долетел другой голос, густой, как смола, и явно привыкший распоряжаться. – Думается, ему и так немало досталось.
Хельги все‑таки приподнял слипавшиеся веки. Мокрые ресницы радужно дробили свет, и в этой радуге веселый Оттар стоял, подбоченившись, у себя на корме, а белый кот с рыжим пятном на спинке терся, громко мурлыча, о его сапоги.
Хельги лениво поискал взглядом второго из говоривших, вскоре нашел его и понял, что это был сам вождь. Только слепой и глухой не выделил бы его среди всех – седеющего морехода с лицом почти бурым, как форштевень много плававшего корабля, и глазами неистовой зоркости, от которых не укроется ни риф в штормовом море, ни парус, появившийся из‑за мыса… Старым воином его можно было назвать. Стариком назовут еще через двадцать зим, а может быть, и попозже.
Он, видно, только что проснулся и с любопытством разглядывал мокрого и взъерошенного Хельги, от одежды которого по палубе разбегались струйки воды.
– Так это ты и есть Ракни сэконунг, о котором у нас здесь столько разговоров… – негромко сказал ему Хельги. – А я‑то думал, твои люди не ищут легкого верха, нападая на раненых. И предупреждают, прежде чем бить…
Ракни усмехнулся: дерзкие слова его забавляли.
– Я не вижу здесь раненых, – ответил он спокойно. – Разве что слегка поцарапанных. А есть враги, которых незачем предупреждать, ибо иначе их пришлось бы долго ловить. Вставай, парень, да выжми хорошенько штаны, пока не простыл! И рассказывай, кто ты таков и от кого удирал.
Хельги еще раньше показалось, будто от удара о палубу у него что‑то хрустнуло за левым плечом. Поднявшись, он пошарил рукой и достал надломленную стрелу. Мельком взглянул на серые перья и выкинул стрелу за борт. Тяжелый кованый наконечник сразу утащил ее вниз. Хельги стянул рубашку, и морская соль въелась в плечо.
– Меня назвали по отцу, потому что я родился после его гибели, – сказал он вождю. – Моим отцом был Хельги сын Виглафа сына Харальда из Торсфиорда, что в Халогаланде.
Он ждал чего угодно, но не того, что последовало. Ракни приподнялся на локте и захохотал во всю мочь. Хельги стоял с рубашкой в руках и чувствовал, что неудержимо краснеет.
– Стало быть, – сказал конунг, – славный Халльгрим Виглафссон тебе дядя? А Видга, сын его, – твой брат?
Хельги покраснел еще больше и кивнул:
– Это так.
Ракни покачал головой.
– Немало я видел беглых рабов, и все они врали по‑разному, но ни у одного не хватало наглости причислять себя к подобному роду. Ты, лгунишка, не знаешь даже того, что младший сын Виглафа погиб неженатым. Скажи‑ка лучше, почему тебя ловили и хотели убить? Ты что, поджег дом или поцеловал хозяйскую дочку? Да отвечай правду, пока я не надумал выкинуть тебя обратно в воду.
Хельги напрягся всем телом и выговорил раздельно:
– Хельги Виглафссон купил мою мать у торговца, но я родился уже сыном свободной. Халльгрим и Видга скоро приедут сюда, чтобы ввести меня в род. Если ты подождешь день или два, ты и сам сможешь в том убедиться.
Тут Ракни и Оттар обменялись быстрыми взглядами, но Хельги не заметил. Ему показалось, что он внезапно оглох, а потом вокруг начало быстро темнеть. Он еще выпрямился, пытаясь справиться с дурнотой, но это не помогло.
Он не видел, как склонился над ним веснушчатый рыжий верзила, у которого волосы надо лбом были почему‑то короче всех остальных. Этот человек стащил с Хельги сапоги и штаны, умело промыл плечо. А потом завернул голого парня в необъятную овчинную куртку и уютно устроил под скамейкой гребца.
Ракни скинул одеяло, пошел умываться. Оттар поднял из‑за борта кожаное ведерко воды, полил ему на руки:
– Как ты намерен поступить с мальчишкой, отец?

5. Мужские речи

Еще с закрытыми глазами Хельги почувствовал тяжелый размеренный ритм, приподнимавший то нос, то корму. Так качает только открытое море. Странное дело, Хельги совсем не помнил праздника, а ведь это явно был боевой корабль, и он ехал на нем в Халогаланд! Хельги пошевелился, потягиваясь, и вместе с болью в плече точно молния высветила в памяти все, что с ним произошло. Он рванулся спросонок, ударившись затылком о дубовую скамью, и это окончательно вернуло его к действительности. Тогда он открыл глаза и осторожно приподнялся.
Пасмурное небо касалось мачты, знать, жара надоела не только людям, но и Богам. Судя по всему, стоял уже вечер, и над палубой несло капли дождя и брызги, туманом садившиеся на лицо.
Попутный ветер и отлогие волны баловали корабль. Один из викингов рассказывал что‑то забавное, устроившись на носу; Хельги со своего места не слышал рассказа, только обрывки замечаний и смех. Двое других сдвинули колени и переставляли резные фигурки по клетчатой игральной доске. Фигурки, снабженные снизу шпеньками, не скатывались. Десяток любопытных окружал игроков. Иные взобрались на самый борт и сидели на ребре мокрой доски над близкой колышущейся водой, помогая советами. Так другие люди сидят дома на лавке. Хельги не удивился. Странно было бы, начни эти люди вести себя по‑иному.
Рыжий малый, клевавший носом на соседней скамье, повернул голову и увидел, что Хельги проснулся. Он сказал ему:
– Диа'с Майрэ дуйт!
– Что?.. – спросил Хельги изумленно. Рыжий усмехнулся:
– Я сказал, да пребудут с тобой Господь и Мария. А ты мне должен ответить: диа'с Майрэ дуйт агус Падрайг, да пребудут Господь и Мария с тобою и с Патриком.
Пошарив возле себя, он протянул Хельги сверток:
– Одевайся… высохло на ветру.
Хельги подумал немного и понял, что встретил ирландца. Штаны и рубашка оказались сухими и теплыми, видно, кто‑то позаботился о них еще до дождя. Хельги затянул тесемки на сапогах и спросил:
– Куда идет этот корабль?
Ирландец опять усмехнулся:
– Тебя, верно, в первую голову интересует, что будет с тобой. Так вот, Ракни конунг решил взять тебя в плавание, поскольку парень ты крепкий, а Кольбейн Лошадиная Грива напился пьяным и утонул, и людей на корабле не хватает. Ракни сказал, тебе полезно будет проветриться. А идем мы… Слыхал ты когда‑нибудь про Свальбард?
Свальбард!.. Холодные Берега!.. Хельги проговорил медленно:
– Кто как, а в нашем роду верят, будто вправду есть на севере такая земля. Мой дед Виглаф мечтал ее повидать. Это в Утгарде, за краем мира. Там живут великаны.
Ирландец пригладил растрепавшиеся волосы и захохотал:
– Близко ты расположил край мира, приятель!.. Впрочем, это всегда так получается: пока кто‑то один делает дело, остальные гадают, что выйдет. Надобно тебе знать, некий смельчак уже проложил дорогу на Свальбард, а Ракни задумал проверить, правдивы ли его рассказы и так ли велики и богаты новые земли… Ну что, ты не будешь просить, чтобы тебя выпустили на берег?
Тут к ирландцу подобрался другой человек. Широкоплечий, с длинными руками, способными, кажется, раскрошить в щепы упругое корабельное весло, он был очень сутул – словно бы попытался когда‑то поднять непомерную тяжесть, да разогнуться так и не смог. А лицо у него было широкое и большое, но кто‑то словно горстью собрал все его черты – нос, рот, глаза – в самую середину, оставив порядочно места по сторонам… Он не понравился Хельги с первого взгляда. Он и одет был заметно хуже других. Ни серебряной пряжки на поясе, ни запястья на левой руке… Он сказал:
– Брось морочить парня своим Свальбардом, Луг! Ты бы лучше объяснил ему, что того храбреца морехода зовут Вагн сын Хадда из Вика, и прошлой зимой его троюродный брат убил внучатого племянника Ракни на торгу в Скирингссале. Наш Ракни поклялся, что не забудет обиды. Он надеется повстречать Вагна на Свальбарде, куда тот сулился поехать. Вагн – лучший человек в том роду, и поистине велика месть, за которой едут столь далеко!
Ирландец Луг отозвался недовольно:
– Все это так, Карк, но я‑то не просил тебя рассказывать вместо меня. А ты, прыгун со скал, поди теперь к Ракни. Пусть он даст тебе весло.
Хельги поднялся, ища глазами вождя. Ракни сидел на корме, держа правило, и смотрел вперед, поверх всех голов. Хельги шагнул к нему и услышал, как Карк проворчал:
– Больно велика честь для беглого, сразу сажать его на весло. Пусть бы сперва повозился с ведерками в трюме, как мы!
Хельги остановился.
– За тебя сказать не могу, – ответил он Карку, – а я не раб и никогда не был рабом. И мне случалось не только грести на длинном корабле, но и стоять у руля!
Карк насмешливо покивал:
– Сперва зашей дыры на своей рубашке, свободный. Ты заслуживаешь, чтобы мы назвали тебя Скрюмиром – Хвастуном.
Корабельщики начали оборачиваться… Примолк на носу веселый рассказчик, и даже игроки подняли головы поглядеть, что стряслось. Хельги сказал негромко:
– Ты подавишься этими словами. Или пускай не снесет меня ни крепкая палуба, ни конский хребет.
Карк‑вольноотпущенник был вдвое больше него. Он не сразу поверил, что гибкий телом мальчишка осмеливался угрожать.
– Всыпь ему, раум! – засмеялся кто‑то из викингов; кажется, это был Оттар. – Выкинь его рыбам, тогда, может, мы благополучней дойдем до Свальбарда и назад!
Они собирались развлечься, и, может, даже сам Ракни, занятый на руле, разок бросил взгляд на дерзкого новичка… Хельги не оглядывался по сторонам, он смотрел на Карка и ждал, Честь – это такое богатство, за которое не жаль умереть. Нельзя ее ни подарить, ни отнять, можно лишь потерять или обрести самому…
Меч Карка лежал вместе с другими под палубой, в сундуке; но вдоль пояса висел тяжелый боевой нож с длинным клинком и изогнутой рукоятью. В умелых руках такое оружие беспощадно. Карк поднялся и пошел к Хельги, молча перешагивая через скамьи. У него были темные глаза, и в них тлел злой огонек.
Хельги дрожал всем телом и не мог унять эту постыдную дрожь. Она всегда поселялась в нем перед дракой и немедленно пропадала, как только доходило до дела. Нет, он не боялся. Он тоже был не совсем безоружен. Теперь настала пора испытать умение в деле.
Только и всего.
– Ты, щенок, разговариваешь совсем как взрослый мужчина, – сказал ему Карк. – Вот и я, Тор свидетель, буду поступать с тобой как с мужчиной. Ты уж не обижайся.
Викинги снова засмеялись – эти слова всем пришлись по душе. Кулак Карка взмыл вверх, целя сопернику в подбородок, но Хельги успел увернуться, а потом прицелился и ударил ногой, как учил брат. Это была добрая наука. Карк взмахнул руками и грузно сел на скамью.
– Другие люди, – сказал Хельги, – давно уже поняли, что со мной следует поступать как с мужчиной. И не ты будешь называть меня щенком.
Карк, раздосадованный болью от удара и насмешками, выхватил нож и прыгнул вперед. Хельги поймал его руку своими обеими. Надо было бы вывернуть ее, но нынче у него просто не хватило бы сил. Он дернул к себе, заставив Карка потерять равновесие. Нож глубоко вошел в плотное дерево, а сам Карк оказался у пригнувшегося Хельги на плечах.
Навалившаяся тяжесть почти сломала Хельги, как когда‑то на отмели, когда он один сталкивал лодку, всосавшуюся днищем в мокрую глину, и ведь тогда у него не болело плечо… Все же Хельги выпрямился, и быстро. Быстрее, чем можно про то рассказать. Карк, не успевший ни за что ухватиться, перевалился через подветренный борт. Его голова с беззвучно раскрывшимся ртом исчезла в серой, шершавой от дождя воде, быстро мчавшейся за корму. Ничего не поделаешь: трудно, имея за душой одну только силу, тягаться с прирожденным воином… Хотя бы и был этот воин очень еще юн.
– Поворот!.. – скомандовал Ракни, и люди бросились по местам. Викинги никогда не бросают своих. Это закон.
Хельги выдернул из скамьи нож, рассудив, что никто не оспорит добытого в схватке. И направился назад, к рыжему Лугу, но Оттар окликнул:
– Эй, парень, поди‑ка сюда! Садись, будешь моим сменщиком.
Его скамья была на самом носу, и Хельги понял, что удостоился чести. Здесь садятся храбрейшие: когда корабли сходятся для битвы, на носу опасней всего. Он пошел к Оттару, нырнув под толстую шкаторину паруса, переползавшего с правого борта на левый. Корабль возвращался подобрать Карка, махавшего рукой из воды. Хельги сел рядом с викингом и спросил:
– Это ты предложил выкинуть его рыбам? Мне показалось, совет был неплохой.
Когда же Карку бросили веревку с петлей и вытащили его на палубу, он немедленно нашел глазами Оттара и Хельги, и Хельги увидел, как враз окаменело его лицо. Тогда он понял, что здесь, подле Оттара, сидел раньше именно Карк.

6. Вагн не будет прятаться от врагов

Корабль стоял на якоре возле скалистого мыса. Мореходы развели костры и приготовили ужин, а потом улеглись спать, натянув над скамьями полог из раскрашенной кожи.
Хельги знал, что завтрашний день не покажется ему легким, что надо выспаться, пока можно, пока не начался этот переход к Свальбарду, длящийся несколько суток… однако сон не шел все равно.
Мать рассказывала, как она увидела отца после того последнего боя. Отца принесли к кораблю на огромном гардском щите. Воины опустили щит наземь так осторожно, словно боялись кого‑нибудь разбудить, и мать увидела, что лицо отца осталось почти спокойным, только у ноздрей и на груди запеклась черная кровь, да открытые глаза были такими, что лучше в них не заглядывать. И вот тогда она поняла, что чужой воин, которого она боялась девять дней и ночей, никогда больше не обнимет ее, не проведет ладонью по волосам… и жизнь, остававшаяся еще впереди, эта долгая жизнь без него стала вдруг жизнью без радости и без счастья…
Хельги перевернулся на другой бок и вздохнул. Ему казалось порой, будто он все видел собственными глазами. Объятый пламенем погребальный корабль, медленно уходящий под парусом по великой реке, и мать, горько плачущую на берегу оттого, что ее не положили рядом с отцом…
А потом она родила на свет сына и стала отказывать всем, кто желал взять ее в жены и породниться с халейгами. А сватались к ней все достойные и славные люди и, уж верно, неплохо жилось бы ей хозяйкой в каком‑нибудь богатом дворе…
Было дело прошлой зимой на празднике Йоль, когда съели жертвенного кабана и плясали вокруг костров во дворе. Хельги думал тогда, что это был последний для него Йоль в Линсетре, и веселился от души… когда сзади вдруг послышался сердитый шепот матери и мужской голос, произносивший:
– Много женихов ушло отсюда ни с чем, но от меня‑то ты не отделаешься так просто.
Хельги обернулся, оставив Вальбьерг, с которой плясал. Там действительно стояла мать и с ней один из гостей, красивый и совсем не старый мужчина. Хельги знал, что еще перед пиром он долго беседовал с матерью наедине, но не слышал о чем. Теперь его пошатывало от выпитого пива, и мать, не желая поднимать шум, тщетно пыталась выдернуть у него руку.
Хельги как на крыльях перелетел через костер… Подоспевшие парни подняли неудачливого жениха и повели прочь, пока не разгорелась настоящая ссора. А мать подошла к Хельги и прижалась к нему, жалобно заглядывая в глаза, и ему показалось, что она впервые признала в нем своего защитника и надежу, хотя Хельги давно уже стал выше ее ростом и гораздо сильней… Она впервые не выбранила его за то, что он ввязался в драку, где вполне могли покалечить. Вот ты и вырос, сынок. Теперь уже не я присматриваю за тобой и оберегаю, а наоборот. Зачем же ты так скоро вырос, сынок, зачем я не могу всю жизнь присматривать за тобой и оберегать!..
Он пойдет с викингами на Свальбард. Он станет суровым героем, привычным к сражениям и к веслу и очень похожим на отца. Он думал об этом так, словно им предстояло вернуться через много‑много зим, а не нынешним же летом… Все так, но ему отчаянно хотелось домой, в тихий Линсетр, и чтобы мать погладила по вихрам и назвала Мстиславушкой… А то еще посидела с ним, как всегда, когда он был маленьким и болел…
Небось, плакала теперь в жестоком отчаянии, потому что морские сторожа разглядели его прыжок с Железной Скалы и то, как Оттар втащил его на корабль. Не иначе, разыскала где‑нибудь след и упросила Эйрика начертать крепкие руны, привлекающие удачу. Да порезала палец и окрасила их, чтобы вернее помочь сыну в пути… Матери таковы: всю кровь по капле отдадут ради детей. Даже ради самых бездельных, от которых не дождешься толку ни нынче, ни потом.
– Я вернусь, – молча пообещал Хельги и пожелал, чтобы мать услышала его слова. Это бывает, люди слышат друг друга за много дней пути…
С тем он и уснул.
– Ты вот что, парень, – сказал ему Ракни конунг две ночи спустя. – Пореже бы ты называл себя Хельги, такие имена не для беглых рабов. И чтоб я больше не видел тебя возле форштевня. Ты ничем еще не заслужил права стоять там и смотреть!..
Хельги больно хлестнули эти слова, но он промолчал: с вождями не спорят. А ведь он родился на корабле. На боевом корабле, где‑то в датских проливах возле острова Хлесей, когда братья отца возвращались домой из Гардарики. Стояла штормовая ночь, и брызги из‑под форштевня окропили его, новорожденного, заменив чашу с водой, которую должен был взять в руки отец… Людям показалось, что неспроста это и из мальчишки, пожалуй, получится мореход…
Ракни и его викинги привыкли узнавать волка по волчьим ушам. Им еще придется поверить, что внук Виглафа Ворона вырос не за жерновами и не в хлеву!

Попутный ветер совсем некстати затих, и пришлось взяться за весла. Хельги сидел на палубе, глядя на мерно работавшего Оттара, и не без трепета ждал, когда наступит его черед. Он, конечно, знал, где у весла лопасть, а где рукоять. Он греб на корабле дяди, когда тот приезжал в Раумсдаль. Но что значили эти выходы на полдня по сравнению с той долгой мужской работой, которая теперь его ожидала! Оттар греб легко; сядешь после такого, и все сразу заметят, что корабль движется медленнее. А у Хельги ко всему прочему нещадно разболелось плечо, проткнутое стрелой. После насмешек Ракни он не стал его перевязывать, вот и приключился нарыв, поселилась противная дергающая боль… как грести?
– Держи весло, – совсем неожиданно сказал Оттар. Хельги подлез под его руки и сел рядом, чтобы перенять весло, не помешав соседям. Он не попросит об отдыхе, пока Оттар сам не прогонит его со скамьи. Чего бы это ни стоило…
Весло было тяжеленное, вытесанное из мелкослойной сосны и длиной в три человеческих роста. Кормовые и особенно носовые весла всегда делаются длиннее, это затем, чтобы все разом достигали воды. Вот и получается, что сидящие на носу не только первыми бросаются в бой, но и работают больше других. Оттого никто не может сказать, будто зависть и почет достаются им не по справедливости.
После первого же десятка ударов плечо облило невыносимым огнем, стало одновременно жарко и знобко, и Хельги помимо воли принялся беречь левую руку, чувствуя, как катится по лбу и груди преждевременный пот… Ну уж нет, сказал он себе. Жалобы они от него не дождутся.
Он молча греб так еще некоторое время, но Оттар, улегшийся поспать под скамьей, все же что‑то заметил.
– Сними‑ка рубашку, – велел он Хельги, перехватывая рукоять. Хельги сполз на палубу и несколько мгновений наслаждался покоем, потом нехотя разделся. Он не мог посмотреть на себя сзади, а не то увидел бы, что кожа вокруг закрывшейся раны туго натянулась и была словно подперта изнутри.
– Садись опять за весло, – приказал безжалостный Оттар. – Я хочу посмотреть наконец, умеешь ли ты грести. Пока мне кажется, что ты больше любишь болтать о могущественной родне!
Хельги посмотрел на него с ненавистью и рванул весло на себя. Больное плечо обдало кипятком, и он содрогнулся всем телом. Скрипнул зубами и представил себе, что они догоняли врага… В плече сидел раскаленный гвоздь, и Хельги временами закрывал глаза, потому что из‑под век текли слезы. Было трудно дышать. Он умрет здесь, за этим веслом. Наверное, это и есть судьба, которую он заслужил.
Потом гвоздь в его теле вдруг проткнул дырку наружу и вывалился вон. Оттар немедленно поднялся, кинул за борт кожаное ведерко и окатил Хельги, смывая растекшийся гной.
– Работай, как следует, – сказал он и улыбнулся. – Будешь грести, пока не вытянет все.
Вот так после сражения викинги не давали своим ранам воспаляться и гнить. Упорная работа изгоняет из тела дурную, испорченную кровь и, бывает, излечивает почти обреченных… Хельги только предстояло об этом узнать.
Вечером, когда ложились спать, Оттар подошел к нему, неся на плече любимца‑кота. Он сказал:
– Я не знаю, сильно ли ты приврал насчет родни. Но ты, по крайней мере, выучился терпеть, и из тебя получится викинг. Теперь навряд ли кто будет бить тебя, как я тогда.
Хельги немедленно отозвался из‑под одеяла:
– А попробовал бы ты ударить меня теперь, когда я совсем поправился и завел себе нож!
Засмеявшись, Оттар сгреб его в охапку вместе с одеялом и как следует стиснул. Хельги, не сопротивляясь, сперва сморщился, потом улыбнулся. От гребли трещала спина, да пришлось еще мыть и тереть тяжелый корабельный котел… так приказал Ракни сэконунг. Эту работу раньше всегда делал Карк.
Хельги рассказал Оттару:
– У меня ведь найдется и другое имя. Это потому, что моя мать приехала из Гардарики.
Оттар потребовал:
– А ну, скажи что‑нибудь по‑гардски.
– Рыба, – сказал проголодавшийся Хельги. – Корабль, меч, мир, щит, копье.
Оттар ударил себя по колену:
– Я знаю язык ирландцев и англов, потому что я там воевал, и еще финский и франкский, но этот мне незнаком. Надо было тебе попасть на корабль к Вагну, а не к нам! Там ты нашел бы, с кем поболтать. Прошлым летом они ходили торговать в Гардарики, в город Альдейгьюборг.
Хельги вдруг ощутил приязнь к этому неведомому Вагну, ходившему в Гардарики купцом, и захотел узнать про него побольше. Оттар словно подслушал и задумчиво проговорил:
– Никчемным малым был погибший, но мой приемный отец решил мстить за него, и люди скажут, что это было славное дело, а Вагна назовут подходящим для мести. Вагн – достойный человек, и я сойдусь с ним один на один. Он не станет прятаться в заливах, или я скверно знаю людей. На Свальбарде у него выстроен дом, и он звал к себе всех, кто пожелает приехать. Он рассказывал о приметах, которых следует придерживаться в пути…
Хельги долго раздумывал над услышанным, и Вагн сын Хадда из Вика нравился ему все больше. Он явится на Свальбард снаряженным для промысла, а не для боя, и, уж верно, приснятся ему ночью серые кони, предвещающие погибель… Что ж, иные делаются осторожней в поступках, только если знают, что и у других есть наготове мечи и можно крепко поплатиться самим да еще накликать несчастье лучшему человеку в роду…
– Вагн путешествует по всему миру, как перелетная птица, – сказал Оттар. – У него даже корабль так и называется: «Лебедь».
Хельги ответил:
– Должно быть, это не боевой корабль. Тот звался бы «Ястребом» или «Орлом».
– Верно подмечено, – кивнул Оттар. – Вагн ходит на кнарре.
Кнарр круче боками и выше бортом, и грудь у него лебединая. Похожей на кнарр зовут женщину, которой судьба дала красивое полное тело. Кнарр не так проворен и поворотлив, зато не требует множества рук, чтобы управляться с ним в море, да и от непогоды там есть где укрыться…
– А этот корабль? – спросил Хельги. – Как называют его люди?
Оттар огляделся по сторонам, потом наклонился к самому его уху, чтобы морские тролли не сумели подслушать… но сказать в открытую все‑таки не решился и ответил мудрено:
– Пятнистый бык горного склона, быстрый конь разветвленных мечей лба, вот как мы все его называем.
У Хельги захватило дух от восторга: похоже, слова повиновались Оттару еще охотней весла! Злобные великаны не наделены великим умом. Где им понять речи скальда, с ходу раскусить иносказание‑кеннинг и догадаться, что мечи лба, да еще разветвленные, это рога, а быстрый конь рогов – это красавец олень, грозный и неукротимый в бою!.. Стало быть, вот кто помчал Хельги на север. Поистине хорош был зверь и стремителен его бег…

7. Мужская работа

Берега заметно менялись день ото дня. Здесь был уже Халогаланд. Хельги совсем не знал этих мест и не мог сказать, когда они миновали шхерами Торсфиорд. А то и разошлись, не заметив друг друга, с кораблями халейгов. Однажды в непогожее утро за белой пеной прибоя выросли из тумана семь кряжистых великанш и, не торопясь, зашагали, окутанные облаками, мимо борта на юг. А еще здесь лежала в море скала, похожая на одноглазую голову, пробитую меткой стрелой. На диво силен был стрелок и огромна стрела: в дыру, взявшись за руки, прошло бы несколько человек… Он и сам застыл неподалеку, этот стрелок. Тяжелыми складками вился каменный плащ, без отдыха скакал над волнами могучий вороной конь… Брат рассказывал Хельги о случившемся в стародавние времена. О черном всаднике, погнавшемся за красавицей Лехой, и о горном исполине, что заслонил любимую от смертной стрелы…
Раз за разом окуналось весло в плотные холодные волны. У воды здесь был удивительный цвет, как будто под взлохмаченной серой шкурой пряталась синяя‑синяя плоть. Как та синева, что живет в небесах даже скрытая тучами, вот только морская была гораздо гуще и глубже. Когда рушился гребень волны, было видно, что в толще воды словно развели яркую краску, даже в ненастье не думавшую выцветать.
Но больше всего изменились ночи. Чем дальше на север, тем светлей они становились, и Оттар пообещал, что вскоре солнце совсем перестанет садиться за горизонт и ночью поплывет над морем, как днем, разве только пониже. Вот тогда‑то можно будет двигаться вперед круглыми сутками, и каждый захочет есть или спать в разное время, не так, как теперь, когда в мире сохраняются и полночь и полдень… Хельги слышал про такое от дяди, но сам не видал.
Ракни стоял у руля, правя на северо‑запад; море было чисто, но впереди, по его словам, на несколько дней пути раскинулись острова. Конунг собирался миновать их знакомыми проливами, кратчайшим путем.
Ветер был попутный, но какой‑то прерывистый и ненадежный, точно дыхание умирающего. Ракни с неодобрением посматривал на парус, то наполнявшийся, то повисавший бессильно. Опытный мореход полагал, что это не к добру.
Около полудня он начал высматривать что‑то на севере, потом подозвал к себе Оттара. Оттар проследил, куда указывала его рука, и кивнул.
Хельги тоже оглянулся на север, но ничего там не увидел, кроме плотных облаков, не первый уже день стоявших по горизонту. Белый кот мягко вспрыгнул подле него на скамью, стал умываться. Хельги взял кота на колени, почесал ему за ухом. Кот перевернулся на спинку, принялся ловить его руку. Но, должно быть, и он уже ощутил в воздухе что‑то зловещее. Ему внезапно надоело играть, он фыркнул и ринулся прочь, больно рванув по коленям когтями, острыми, как отточенные крючки.
– Ну и пошел отсюда, ведьмин выкормыш!.. – обиженно ругнул его Хельги. – Не стану вылавливать, когда свалишься за борт!..
Минуло немного времени, и стена облаков словно бы покатилась прямо на них, подминая и море, и еще невидимые за горизонтом дальние острова. Ракни смотрел вперед, недовольно нахмурившись. Мало радости повстречать шквал в опасной близости от берегов. Это в открытом море можно подставить ветру корму и хоть спать, пустив плыть по волнам мешок китового жира. Здесь не то, здесь хватай весла и сражайся, как в битве, если не хочешь оказаться на скалах…
Люди рядом с Хельги начали доставать кожаные шапки, промасленные куртки и толстые рукавицы. Хельги сидел молча: у него не было ничего теплее рубашки, натянутой на голое тело. Оттар иногда делился одеждой, но Ракни как раз советовался с ним на носу, а шарить в трюме без хозяина Хельги не стал. Он вытащил из гребного люка деревянную крышку‑затычку и спрятал, чтобы не потерялась. Викинги разбирали весла, лежавшие в рогульках по бортам корабля. Хельги взял свое, просунул узкую лопасть в круглый люк и стал ждать, на всякий случай привязавшись к скамье, а в спине и плечах снова началась непрошеная дрожь.
Над кораблем все еще горело чистое небо, и от этого налетавшая туча была вдвое черней. Хельги казалось, она кипела подобно котлу, позабытому над очагом. А море оставалось спокойным, ибо шквал обгонял волны, которые сам порождал.
– Спустить парус! – рявкнул Ракни сэконунг, и перекладина мачты живо съехала вниз. – Мачту долой! Весла на воду!..
Канатами свалили мачту и уложили вдоль палубы, накрепко привязав. Весла ударили дружно, разворачивая корабль носом на север. Хельги оказался к туче спиной и так и не оглянулся посмотреть, как она подходила. На него вдруг резко дохнуло сырым холодом, словно из ледяной пещеры в горах, и стало темно. Мгновение, другое… и на воду, на корабль, на согнутые в гребле спины повалил снег. Да такой, какой на памяти Хельги случался не каждую зиму, не говоря уж о лете!
Драконья голова на носу бесстрашно хватала зубами серые космы. Сыпали с небес не снежинки и даже не хлопья – неистово крутясь, наотмашь хлестали тяжелые комья, пригоршни, клочья мокрых меховых шуб!.. Хельги не видел уже ничего, кроме спины воина прямо перед собой. Он мгновенно промок, и ветер полосовал тело, как плетью. Снег превратил воду в густую серую кашу, и еще неизвестно, что было труднее, совершать сам гребок или заносить весло против ветра, упруго хватавшего лопасть… Вот и начиналась она, истинная мужская работа без поблажек, та самая, способная обесчестить или прославить… Весло быстро тяжелело, то ли из‑за липкого снега, то ли это просто казалось. Рукам, не защищенным рукавицами, приходилось хуже всего. Хельги ощутил судорогу и равнодушно подумал, что руки скоро станут прозрачными и примерзнут к рукояти весла, но это уже не имело значения, потому что тролли облепят снегом весь корабль и превратят его в плавучую гору, и она медленно двинется обратно на юг, чтобы без остатка растаять где‑нибудь на мели…
Потом в клубящейся тьме возник Оттар. Его короткая кудрявая борода поседела, забитая снегом. Он перехватил у Хельги весло и столкнул его со скамьи. Хельги скорчился возле борта и сунул пальцы в рот, потом спрятал их под мышками – не помогло. Тогда он яростно встряхнул руками несколько раз, как всегда это делал, потеряв в лесу рукавицы, и под кожей заколола вернувшаяся кровь.
Оттар размеренно заносил весло. Этот не притомится, пока не обойдет кругом всего населенного мира. Хельги был девчонкой и слабаком: он позволял другому грести вместо себя. Надо прогнать Оттара… сейчас… он только чуточку передохнет…
Буря тяжело валила корабль. Хельги то проваливался в бездну, то возносился высоко вверх и видел волны, катившиеся из мглы. Потом глубоко в животе родилась сосущая пустота. Так было, когда однажды он взял Вальбьерг за рыбой и они угодили в зыбь, и Вальбьерг позеленела лицом и запросилась грести, а он не дал – вот еще, станет она ему помогать! – но Вальбьерг расплакалась, и он скрепя сердце всунул в уключины еще пару весел, она схватилась за них и немедленно ожила… Хельги взобрался на скамью и крикнул Оттару в ухо:
– Пусти!..
Голос прозвучал тонко и жалобно. Викинг отдал ему весло вместе с толстыми кожаными рукавицами, прилипшими к дереву. Хельги смалодушничал и не спросил его, как он собирался без них обойтись. Он вдел руки в рукавицы: было мокро, но, по крайней мере, тепло. Весло показалось еще тяжелей прежнего, но Хельги крепко схватил вырывающуюся тварь и принялся грести, как будто от этого зависела его жизнь. Да так оно и было.
Потом стало смеркаться… по счастью, северная летняя ночь была светлой, и даже тучи, ползшие по самым волнам, не могли ее погасить. В это время Ракни услышал впереди грохот прибоя, и ветер на миг разорвал сплошные полотнища снега, показав береговые от– косы, уходившие в непроглядный туман, и буруны, скалившиеся у подножий.
Ракни переложил руль, правя вдоль берега. Это было смертельно опасно. Налетит волна выше других и проломит доверчиво подставленный борт, опрокинет, потащит на скалы. Или оплошает Оттар, вцепившийся в снасти возле форштевня, и высунутся из воды черные зубы, прокусят тонкое деревянное днище…
Прилив шел против ветра, и волны вздымались на страшную высоту. Корабль мчался между отвесными стенами, и деревянные кости стонали от напряжения. Чайки срывались с утесов и носились с криками, словно предвкушая поживу…
Но, видно, не зря шли люди за Ракни сэконунгом, не зря верили в удачу вождя. Он сумел разглядеть узкий вход между скалами, суливший убежище. И правило в его руках снова развернуло корабль. Ракни закричал сорванным голосом, и обледенелые весла взвились в последнем отчаянном усилии, разгоняя тяжелую лодью, а потом спрятались в люки. Глаз у Ракни был безошибочный. Вздыбившаяся волна подхватила корабль и с грохотом пронесла сквозь ущелье – до утесов по обеим сторонам достала бы вытянутая рука. Корабль перелетел через камни и закачался в узком заливе.
Врывавшаяся зыбь лизала нависшие скалы, постепенно слабея. Ракни огляделся, и на корме слышали, как он пробормотал:
– Входя в дом, сначала прикинь, как станешь выбираться назад. Не пришлось бы нам тащить своего коня на руках!
Сказав это, он снял шапку и вытер лицо. Стоять в шторм на руле тяжелее, чем даже грести.
– Отдохни, Ракни! – крикнул Оттар. – Я бы постоял там теперь вместо тебя!
Ответом был хохот, раздавшийся над скамьями. Но не успел он смолкнуть, когда невидимое течение, словно рукой, потащило нос корабля, наваливая на выступ скалы. Веслам не развернуться было здесь для спасительного удара. Четверо кинулись к форштевню, подхватывая шесты… слишком поздно!
Хельги обернулся, и увиденное осталось в памяти навсегда. Оттар, оказавшийся один на один со скалой, ухитрился вклиниться между нею и форштевнем; он упирался ногами в щербатый каменный рог, а плечами – в скулу корабля… у него не нашлось под руками багра, да и не выдержал бы багор. Хельги никогда не думал, что один человек способен удержать корабль. Наверное, никому, кроме Оттара, не стоило даже пытаться.
Карк первым подоспел на выручку и взревел по‑медвежьи, налегая на шест. Подбежали другие, и полоска мутной воды стала медленно расширяться. Оттара вытащили наверх за одежду. Он лег на мокрую палубу и остался лежать. Люди через него переступали. Чернота медленно уходила с его лица. Что говорить: если бы его вовремя не схватили за шиворот, он свалился бы в воду и, наверняка, утонул.
Больше всего Хельги хотелось рухнуть на палубу и умереть. Однако прежде пришлось отнести на место весло, а потом Ракни велел слазить в трюм и проверить, много ли воды. А потом ставили над скамьями шатер, и Хельги еле справился с растяжкой, которую сунули ему в опухшие руки. Он отупел от усталости, но откуда‑то издалека пробивалась глухая обида. По всей справедливости, это ему следовало заметить расселину, а потом оказаться на носу и не дать кораблю пропороть бок об утес… И не беда, если бы его раздавило в лепешку. Он бы еще услышал голос Ракни сэконунга: жаль, мы не поверили сразу, это действительно был внук Виглафа из Торсфиорда… Поистине судьба давала ему случай, но он предпочел струсить и не заметить его, и неоткуда знать, будет ли другой.
Оттар поднялся наконец с палубы и пошел к своей скамье. Он пошатывался, и Карк все норовил его поддержать. Однако Оттар дошел сам, и Хельги принес из трюма его спальный мешок. Карк зло посмотрел, но ничего не сказал.
Хельги потом только узнал, что его, самого молодого, едва не оставили на ночь сторожить, но Ракни не позволил, сказав, что мальчишка не выдержит и заснет все равно… Вот и выпало Карку ходить по палубе до утра, беседуя с выбравшимся на прогулку котом.

8. Финны живут в здешних местах

На другой день мореходы поднялись не рано. Ни у кого не было сил даже поддразнивать несчастных, вынужденных с отвращением натягивать холодную, сырую одежду и сушить ее на себе. Имевшие запасы делились с товарищами, но на всех не хватало.
Один Оттар проснулся как ни в чем не бывало и принялся умываться водой из‑за борта. Любой другой лежал бы пластом, перенеся выпавшее ему накануне, а Оттару – хоть бы что. «Это потому, – подумал Хельги угрюмо, – что я полдня греб вместо него и он не устал».
Он сказал Оттару:
– Вчера ты выручил всех…
Викинг отмахнулся полотенцем – раскрасневшееся загорелое тело было тверже мореной бортовой доски. Он ответил:
– Все дело не во мне, а в сапогах. У меня сапоги из акульей кожи, вот я и не поскользнулся.
Хельги попросил его:
– Окати и меня.
Если бы он был скальдом и вздумал сложить про Оттара хвалебную песнь, он непременно сравнил бы его с березой. Что может быть мужественней белоствольного дерева, схватившего корнями скалу и развернувшего упругие ветви навстречу яростным осенним штормам!..
Вокруг молча высились отвесные кручи, не везде позволявшие выйти на берег. Снег таял, и вниз со звоном бежали ручьи. Больше ничего не было слышно; ветер притих, и серый плащ неба рвался тут и там, показывая слепящую голубизну. Косые потоки света порождали серебряные пятна на темной воде. Молодые ребята ловили глупышей и жадных бакланов, закидывая крючки, спрятанные в катышки сала. Ощипанные тушки подвешивали. Потом их бросят в котел.
Ракни велел положить сходни и отрядил несколько человек поискать сушняка на костер. Он напутствовал их так:
– Возьмите оружие и почаще оглядывайтесь по сторонам. И не разговаривайте громко!
Парни молча кивнули. Оттар отомкнул для них сундук, где сохранялось оружие, и каждый взял свое – кто секиру, кто меч. Хельги подошел было расспросить, в чем дело и почему нельзя громко болтать, но все слова тут же разлетелись с его языка в разные стороны, ибо Оттар вытащил из сундука свой собственный меч и сдернул с него ножны, проверяя, не завелась ли ржа.
Какой это был меч!..
Хельги видел подобные только у дяди и у старшего брата: они привезли их из Гардарики, и на любом торгу за них дали бы страшную цену. Клинок в два локтя длиной казался одетым прозрачной чешуей из‑за причудливого рисунка, проступавшего в глубине. Такие делают из множества металлических прутьев, скрученных вместе; оттого получается, что внутри меча живет вязкое, неломающееся железо, а на лезвии блестит острая сталь.
Подобное оружие любят верно, как единственную женщину, чтят как вещую святыню и в бою полагаются, как на побратима.
Хельги сначала задохнулся и онемел от восторга, потом робко потянулся к мечу:
– Можно мне… подержать немножко…
За подобную просьбу вполне можно было получить по затылку, но Оттар только усмехнулся и протянул ему серебряную рукоять. Хельги благоговейно принял меч и немедленно перепугался, как бы не оступиться на колебавшейся палубе да не выронить чудесный клинок в бездонную соленую воду… Наверное, Оттар всякой раз перед сражением накрепко стягивал на запястье петлю!
– Я называю его Гуннлоги, – сказал Оттар.
Гуннлоги, Пламя Битвы… хорошее имя. Хельги обхватил пальцами черен и несколько раз взмахнул мечом над головой, повторяя приемы, которые знал. Меч был еще тяжеловат для него, но если бы заиметь хоть вполовину такой… уж он бы с утра до вечера таскал и подбрасывал камни на морском берегу, чтобы рука сливалась с мечом воедино и сама становилась такой же упругой и крепкой…
Нежданное счастье совсем лишило его наблюдательности, и он не заметил удивленного одобрения, отразившегося у Оттара на лице. Хельги возвратил меч и с сожалением покосился на свою пустую ладонь, еще хранившую отпечаток рисунка. Оттар сказал, пряча Гуннлоги в ножны:
– Жаль было бы вчера утонуть. Я левша, и не многим нравится драться со мной. Вагн редко ввязывается в сражения, но люди рассказывают, что это величайший боец!..
После еды Хельги отправился чистить котел. Его уже почти перестало бесить это рабское дело: он решил для себя, что через него придется пройти.
Он никогда не бывал в море подолгу, и твердь под ногами раскачивалась, как палуба корабля. Ему тоже не велели отходить далеко, и на сей раз он вызнал причину.
– Финны живут в здешних местах, – объяснил Оттар. – Видишь сложенные камни там на горе? Это их путевой знак.
Финны жили и в Раумсдале, где‑то в заросших лесом горах. Но они были немногочисленны, и их никто не боялся, предпочитая, правда, не ссориться. Все финны рождались могучими колдунами, а колдунов не стоит сердить. Хельги понизил голос, чтобы не расслышал подкравшийся оборотень, и спросил:
– Ракни конунг хочет устроить набег?
Это была глупость, и Оттар засмеялся:
– Не много толку было бы от набега, потому что финны обычно успевают удрать, да и взять‑то с них нечего, кроме дырявых оленьих шкур… Ракни просто не хочет обижать финских Богов. Они живут в камнях и не любят, чтобы рядом шумели.
Вот Хельги и вертел головой, сойдя с корабля. Мало ли кто сидит в соседней скале! Он даже песком по донцу котла старался шаркать потише. Это не всегда получалось, и Хельги виновато косился на крутые лбы валунов: не серчайте, финские Боги. Я же совсем не хотел вам помешать.
А про себя уповал, что могучий Тор его защитит. Не сюда ли, на север, ездил Тор в своей колеснице и крушил молотом великана за великаном, а карликов, жителей подземелья, просто давил ногой, как червей!..
Хельги притащил чистый котел назад на корабль, и Оттар посмеялся над ним снова. Финны, сказал он, клали жертвы вовсе не каждому камню подряд, а лишь некоторым, и те священные камни очень легко было отличить.
А пока Хельги возился в грязном песке, Оттар успел сходить на лодке к расселине в скалах. Теперь, когда отступили накатывавшиеся волны, там совсем не стало прохода тяжелому морскому кораблю.
– Лучше разведать, что хорошего впереди, – сказал Оттар конунгу, когда лодочку втащили на палубу. – Но зато я видел кита, застрявшего в бухте. Мы можем вернуться и убить его на мелководье.
– Посмотрим, – ответил вождь.

9. С глупцами не спорь…

Совсем поздно ночью, когда солнце повисло низко над северным горизонтом, Хельги улизнул с корабля поискать особенные валуны, стоявшие, как объяснил Оттар, каждый на нескольких других, поменьше. Было страшно, но любопытство возобладало. Да и не собирался он уходить далеко.
Он сперва даже вздрогнул, увидев рыжего Луга коленопреклоненным. Но потом разглядел две палочки, связанные накрест, и успокоился. Все ирландцы христиане. Можно было с самого начала сообразить, что к чему.
Луг заметил присутствие Хельги, но молитву не прекратил. Хельги сел неподалеку и стал смотреть, как Луг шевелил губами и делал священные знаки у себя на груди. Он не боялся, что помешает ирландцу. Брат говорил – христиане любят славить своего Бога в людных местах.
– Ты молился Белому Богу? – спросил Хельги, когда Луг поднялся с колен. Ирландец кивнул, а потом указал на будто выстриженные волосы у себя надо лбом:
– Видишь? Это теперь все заросло, а раньше здесь была тонзура. Я монах.
Хельги много слышал об удивительных людях, которые не носили оружия и не брали себе жен. Но видеть живого монаха ему не приходилось. Он поудобней устроился на подушке серого мха:
– Расскажи мне об этом, ведь вы, ирландцы, умеете рассказывать занятно. И еще я хочу, чтобы ты выучил меня своему языку. Все мои родичи ходили к вам в Западную Страну, и я там побываю.
Луг подошел к нему и сел рядом.
– Теперь у меня другой рассказ на уме, Хельги сын Хельги. И тоже очень занятный.
Хельги вскинул на него глаза:
– Ты… назвал меня по имени, ирландец?
Монах улыбнулся доброй улыбкой.
– Надо быть сыном хорошего отца, чтобы грести, как ты вчера, и не жаловаться на холод.
Хельги отвернулся, чувствуя, что краснеет. Ему‑то все это виделось совершенно иначе.
– Ладно, – буркнул он, пряча смущение. – О чем ты собирался мне рассказать?
– О том, – ответил ирландец, – как я сам угодил к ним на корабль, и, может быть, это научит тебя и предостережет. На вашем языке такое называется страндхуг… Ракни и еще один вождь, с которым они тогда вместе ходили, решили поживиться в нашем монастыре. Откуда ему было знать, что у нас только что случилось немирье с другим монастырем, так что, кроме пленников, нечего было взять! Его людям показалось, что меня можно будет с выгодой продать на торгу, но я всех раскидывал, пока не подошел Оттар и не скрутил меня один на один. Тогда меня связали и бросили в трюм, где сидел уже Карк. Его еще раньше взяли в каком‑то датском дворе, и там он тоже был рабом. Вот так я оказался в плену и думал, что, верно, всю жизнь буду пасти свиней где‑нибудь в Северном Мере.
Однако Господь покарал викингов штормом вроде того, который загнал нас сюда, но только еще похуже, и второй корабль опрокинулся у всех на глазах. Ракни хотел спасти людей, но вытащили всего троих. Вот тогда кто‑то сказал, что морским Богам нужна жертва, и для этого могут пригодиться пленники, сидящие в трюме.
Хельги молча кивнул: такое случалось.
– Я решил, – продолжал Луг, – что гибель приблизилась, и начал молиться. Но Оттар ответил тем людям, что больше проку будет дать нам ведерки. Сначала мы с Карком черпали воду, потом Ракни пришлось посадить нас на весла. А тех, кто держал в руках весло, уже не продают на торгу.
Хельги снова кивнул. Желтое небо на севере задумчиво тлело, не потухая и не разгораясь. Хельги проговорил:
– Ты, верно, пожелал остаться у Ракни, потому что решил попутешествовать, но от оружия отказался, ведь ты монах.
Луг ответил:
– Я прочел множество книг о храбрых и праведных людях, пересекавших море на кожаных кораблях, а теперь Господь дал мне случай самому посмотреть на чудеса. Ракни – великий мореплаватель и путешествует всюду, куда может добраться на корабле. Когда‑нибудь я вернусь в свой монастырь и поведаю братьям о походе на Свальбард…
– И о том, – вставил Хельги, – как отомстят Вагну сыну Хадда из Вика.
– Да, – повторил Луг медленно, – и о том, как будет убит Вагн сын Хадда из Вика. Но я не все еще тебе рассказал… Карк повадился служить Оттару после того, как тот спас жизнь нам обоим. Карк, бедняга, уже не находит счастья в свободе, ибо не ведает, что такое свобода. Оттару это наскучило, и он не случайно посоветовал тебе выкинуть его рыбам, а потом позвал к себе на весло. Ты сам решишь, как поступать, но я бы предложил тебе быть осторожней. Господь не дал Карку большого ума. Карк просто хочет служить Оттару и думает, что без тебя для него все станет, как прежде.
Хельги повел плечами: толстая вязаная рубашка неплохо выручала его, но из темной расселины тянуло сырым сквозняком.
– Я не боюсь Карка, – сказал он ирландцу. – Я не стану с ним спорить, ибо Один не советовал спорить с глупцами. Но ты пожелал меня предупредить, и я тебе благодарен.
Когда они вернулись на корабль, Оттар уже лежал в своем спальном мешке. Хельги прокрался по палубе и неслышно устроился рядом, чтобы не потревожить его, но Оттар приподнялся на локте и сказал:
– Я давно хочу спросить, а нету ли у тебя дома сестренки на годок постарше, чем ты?
– Нету, – ответил Хельги удивленно. – У моей матери никого больше нет, кроме меня.
– Жалко, – сказал Оттар и закрыл глаза, сунув руки под голову, а Хельги задумался, с чего бы это викингу понадобилось спрашивать его насчет сестры. Ему вдруг показалось досадным, что у него не было сестры и нельзя было похвастаться перед Оттаром ее красотой, и он почти уже решил рассказать ему о Вальбьерг; однако в последний момент хватило ума промолчать. Ведь если бы Оттар разок появился около Вальбьерг в Кетилевом дворе, ему, Хельги, определенно незачем стало бы туда приезжать!

10. Белая шубка

Гребцы не торопясь работали веслами. Корабль тихонько крался вперед, следуя изгибам фиорда. Оттар стоял на носу, и гибкий шест в его руках внимательно проверял глубину, нащупывая камни.
Места были совсем незнакомые, и даже Ракни – вождь не знал, куда выведет этот залив. Люди настороженно молчали, делая долгие промежутки между гребками, и потому‑то им удалось расслышать слабый плеск весел, доносившийся откуда‑то спереди.
Ракни негромко подал команду. Чмокнула крышка трюмного лаза, и викинги начали вооружаться. Хельги принес Оттару его меч. Оттар поблагодарил кивком и распустил на ножнах завязки.
Корабль как раз проходил под нависавшей скалой, почти дотянувшейся в вышине до побратима‑утеса на том берегу. Опытный Ракни не зря приказал оставить мачту лежащей; прямо над головами проплывали скользкие гранитные своды, покрытые, как накипью, разноцветным лишайником, красным, желтым и черным… Людям почти не приходилось грести. Начавшийся прилив рождал проворное течение, и оно несло корабль само по себе.
Вот форштевень медленно выдвинулся из‑за скалы, и все невольно вытянули шеи, вглядываясь вперед. Фиорд здесь неожиданно расширялся, заполняя круглую чашу шириной в полтора полета стрелы. Посередине торчал из воды огромный валун, чем‑то похожий на закутанного в шубу старика. Была даже голова в шапке, словно изваянная отдельно и положенная сверху. Прилив знай карабкался по каменным складкам одежд, и вокруг старика кипели злые водовороты.
К этому‑то камню с другого конца фиорда двигалась целая вереница легких маленьких лодок. А в лодках сидели финны.
Любопытному Хельги очень захотелось рассмотреть их поближе, но где там! Первое мгновение минуло в ошеломленной тишине, зато потом финны чуть не одновременно развернули свои суденышки и кинулись прочь с таким криком, словно к ним пожаловал оживший мертвец или, хуже того, прадед‑камень снялся с насиженного места, взмыл в небеса и полетел прочь!
Когда от тебя удирают, всегда хочется догнать. Да и оружие, привешенное к поясам, само собою затанцевало в ножнах. Гребцы дружно рявкнули и навалились на весла, бросая вперед тяжелый корабль. Ни дать ни взять проголодавшийся кот соскочил с лавки на брызнувших по полу мышей. И никому не ведомо, чем кончилось бы дело, но тут Оттар обернулся и заорал во все горло, останавливая друзей. Он первым заметил, что одна из лодок так и осталась беспомощно раскачиваться, лишенная весел: пока плыли все вместе, другая подталкивала ее впереди. А в лодке была девушка. Маленькая, съежившаяся от ужаса и потому казавшаяся еще меньше.
– Тихо вы!.. – смиряя голос, приказал Оттар гребцам и добавил: – Поймаем ее, пока не выскочила в воду.
Сам он осторожно, без стука опустил на палубу свой шест и перегнулся наружу, ложась на борт животом.
Лодка с девушкой медленно приближалась. Она вправду сильно отличалась от остальных – разукрашенная, убранная перьями и кусочками меха, мягко застланная донной травой. Девчонка сидела в ней ни жива ни мертва, этакая малявка в белой шубке до пят, сама похожая на беленького олененка, только выучившегося бегать… Ветра не было, весла корабля почти беззвучно двигались в люках, и Оттар уже разговаривал с нею на языке финнов, именно как с олененком, отбившимся от стада.
У нее в суматохе свалилась с головы вышитая перевязка, и видны были прямые русые волосы. Карие глаза округлились, скулы мягкими бугорочками выступали на побелевшем лице. Она не отвечала Оттару, верно, со страху не многое понимала. Только то, что он не кричал на нее, не угрожал…
Ракни – конунг на корме подал знак, останавливая весла: корабль приблизился к лодке вплотную и навис над ней темно‑синей скулой, оцарапанной о кулаки валунов. Оттар совсем свесился наружу и медленно, не делая резких движений, протянул девушке руки:
– Ты думаешь, я равк, выскочивший из могилы? Потрогай меня, я теплый, я живой.
Ужас перед незнакомцем сначала отогнал ее к другому борту лодочки, так, что та чуть не перевернулась. Но мало толку спасаться вплавь от людей, на воде чувствующих себя едва ли не увереннее, чем на суше; а может, ей, как некогда Хельги, почудилось, будто у Оттара были совсем не злые глаза… Она тихо‑тихо подняла руку и доверчиво тронула подставленную ладонь.
Наверное, она думала тут же отдернуть руку, отскочить… какое! Опустевшая лодка легко закачалась, отходя от корабля: Оттар выпрямился и перенес девушку через борт.
Он поставил было ее на палубу, но потом засмеялся и поднял рядом с собой на скамью, и только тогда ее голова приподнялась над его плечом. Финны рождались малорослыми все как один, и подле Оттара это было особенно заметно. Викинги, посмеиваясь, сгрудились вокруг, и девчонка совсем помертвела, сообразив наконец, в какую переделку попала.
Хельги нашел взглядом Луга и заметил, что ирландец покрылся красными пятнами и, не имея оружия, стискивал найденный под скамьями багор… Хельги понял зачем. И похолодел, поймав себя на странном желании: ему захотелось встать рядом с монахом и заступиться за девочку – свалиться мертвым на палубу – но не услышать, как она закричит, когда с нее сдернут одежду…
Карк протянул руку и ущипнул девушку сквозь белую шубку. Решил, видно, потешиться хоть так: все равно ему не скоро дадут ее поцеловать. Она ахнула и прижалась к Оттару, как к родному, а Оттар оглянулся, увидел ухмылявшегося Карка и вдруг больно, хлестко ударил его по руке… Карк отскочил, ссутуливаясь еще больше. Как собака, что не признала хозяина переодетым, куснула его, получила пинок и теперь готова ползать на брюхе, вымаливая прежнюю ласку… Оттар обнял расплакавшуюся девочку, стал гладить встрепанные волосы:
– Не бойся, Беленькая.
Ракни подошел к ним, оставив правило.
– Хватит реветь! – проговорил он сурово. – Давай лучше рассказывай, куда тебя везли все эти люди!
Морской конунг никогда не имел семьи, и полудетские слезы Беленькой его только сердили. Не надо было долго разглядывать Ракни, чтобы понять: перечить ему не стоило. Разумная девушка всхлипнула еще раз или два, утерлась и начала говорить. Она все еще держалась за Оттара, и он, конечно, легко мог бы оторвать от себя цеплявшиеся пальцы, но не делал этого, только переступал с ноги на ногу и улыбался.
…Финны племени самэк, или Люди‑олени, откочевали на острова еще зимой, когда проливы схватило льдом и можно было проехать. Здесь не так мучил оленей злой прилипчивый гнус, и важенки спокойно телились в привычных местах, принося здоровый приплод. А, кроме того, здесь всегда славно ловилась рыба, и можно было досыта есть и в изобилии вялить про запас на ветру. Так было всегда на памяти рода, но не нынешним летом. Что‑то случилось с неисчислимыми прежде стадами трески. Наверное, это нагая женщина Сациен прогнала ее от берегов…
Тогда стали спрашивать мудрого нойду. Три дня нойда не ел и не пил и, наконец, взял звонкий бубен и поднялся духом к Пейве‑Солнцу и к ясному месяцу, а потом спустился к мертвым под землю, в страну Ябме‑акко‑абимо… И поведал, вернувшись, что нужно принести в жертву коня. Белого коня из тех, на которых ездят тайа – высокорослые чужаки. А не сыщут коня, пускай к Богам уйдет человек.
Ехать искать коня было долго и хлопотно: по голым горам, через проливы, за множество островов. Времени минует – страшно сказать, а долго ли протянешь без доброй трески, на одних морских слизнях и птичьих яйцах, собранных по обрывам! Сам с голоду умрешь и деток уморишь, либо без оленей останешься, тоже не лучше. Вот и указали на нее старухи со стариками, и нойда одобрил их выбор, велел ей надевать праздничный белый печок, чесать волосы гребешком. И то: неужели не смилостивится Живущий в камне, не поможет правнукам, давшим ему крепкую, красивую, искусную в любой работе жену?..
– Вон там живет сейд… – указала Беленькая на каменного старика. – В прилив там всегда случается водоворот… Я должна была уйти к нему жить…
Он и вправду клокотал возле скалы, жадно поднимаясь все выше… Беленькая смотрела завороженно. Оттар покосился на вождя.
– Сейд уже смилостивился, – сказал Ракни отрывисто. – Догоняй своих и растолкуй им, чтобы возвращались. Тайа покажут место, где на мелководье лежит великая рыба. Ее, мне думается, хватит на всех.
Оттар снова перегнулся через борт, опуская девушку в лодку. Было заметно, что ему совсем не хотелось с ней расставаться. Он передал ей весло. Она стремительно ударила лопастью, и лодочка полетела стрелой. Уже исчезая в протоке, лукавая девчонка оглянулась и помахала рукой. И Оттар немедленно помахал в ответ, решив, конечно, что это предназначалось ему.
Молчаливые темные горы отражались в узком фиорде, угрюмое небо дарило пасмурный свет, и даже снег на вершинах не резал глаз в ползущем тумане. Непогожие дни вправду окутывают северный край тяжелым плащом – но этот серый плащ соткан из такого количества разных нитей, от пепельных до серебряных и жемчужных, что невозможно наглядеться досыта…

11. Мать и отец

К концу дня финны перебороли страх и вернулись, и все вместе они отправились за добычей. Финнов было едва ли не меньше, чем мореходов: в краю, скудном пищей, люди селятся далеко друг от друга, чтобы не мешать охотиться и пасти оленьи стада, и ездят в гости к ближнему соседу за три дня пути. А одевались они почти одинаково, что мужчины, что женщины, сторонний глаз не сразу и разберется, кто где. Хельги сперва показалось, будто у всех у них были больные, несообразно опухшие ноги, но потом он пригляделся и понял – это из‑за обуви, набитой травой и крепко примотанной к щиколотке, чтобы не проникала вода. Наверное, Людям‑оленям так было удобно.
Злополучный кит никуда не делся со вчерашнего дня. Он все так же ворочался и пыхтел в мелкой бухточке‑луже, и финны радостно загомонили, увидев его: поистине, такая гора мяса только и могла быть подарком смилосердствовавшихся Богов! В руках охотников появились гарпуны с наконечниками из кости и рога, редко у кого с драгоценными железными остриями. Викинги приготовили копья, Луг и Карк вооружились широкими ножами, разделывать тушу. Спустили лодку и направились к киту.
Обреченный исполин недолго бил могучим хвостом. Слишком опытны и смелы были люди и хорошо знали, как быстрее прикончить зверя и не оскорбить его дух лишним страданием. Хельги собирал по берегу плавник. Ему бросилось в глаза – Оттар резче замахивался и бил вдвое сильнее, если видел, что Беленькая на него смотрит…
…Последняя судорога погасла на жирных темных боках, и финны облепили тушу, как муравьи. Их пир начался немедленно, они не дожидались, пока разгорится огонь и мясо на палочках потемнеет, обретая дразнящий запах. Рыжего Луга так и передернуло от отвращения, когда викинги тоже начали подходить к киту и лакомиться, придерживая левой рукой горячие сочащиеся полоски и обрезая мясо ножом у самого рта… Плюнув, Луг перекрестился и сел возле костра к ним спиной. Ему, прочитавшему сто книг, неоткуда было знать, что парное, еще, по сути, не умершее мясо имеет совершенно удивительный вкус и лучше поддерживает силы, чем всякая иная еда, а зимой лишь оно порой может отогнать страшную хворь, от которой выпадают зубы и приключается смерть…
Истинная мудрость должна быть готова не только учить, но и вбирать чужую науку, обогащаясь сама.
Во время охоты финны понемногу перестали дичиться и, в конце концов, перемешались с викингами за огромным общим костром. От сытости и жара огня их лица румянились, пушистые объевшиеся собаки и те благостно виляли хвостами, утратив обычную злость. Когда подошло время укладываться, Люди‑олени уже безбоязненно утвердили на берегу длинные жерди и натянули кожаные шатры. В такой шатер‑кувас не помещается много народу, зимой там устраивают женщин с ребятами, мужчины же всовывают внутрь голову и плечи, выставляя ноги наружу, и спят прямо на снегу, не думая замерзать в теплых меховых штанах.
Викинги, как обычно, отправились спать на корабль. Тут Хельги приметил, что Оттар куда‑то запропастился, и окликнул его, приложив руки ко рту. Оттар не отозвался. Хельги встревожился и подошел было к Ракни, но конунг досадливо отмахнулся:
– Оттар придет.
Он, должно быть, знал, о чем говорил. Хельги долго ждал Оттара, потом все же влез под кожаный полог, приготовил Оттару его мешок и залег один под скамью.
Оттар вернулся очень поздно, вернее, не поздно, а рано, потому что близилось утро. Хельги проснулся, когда викинг толкнул его коленом, пробираясь впотьмах. Оттар был чем‑то очень доволен и даже мурлыкал чуть слышно, стаскивая одежду. Он блаженно заснул едва ли не прежде, чем забрался в мешок. Он всегда так засыпал. Зато Хельги остался лежать с открытыми глазами, уставившись в темноту палатки, и горечь, какой он никогда раньше не знал, затопляла его, не оставляя просвета. Он никогда и ничего не докажет Ракни и Оттару. Он так и будет чистить песком грязный сальный котел. А когда они сходят на Свальбард и зарубят там несчастного Вагна, он вовсе им надоест, и они продадут его на первом же торгу. Ну и что с того, что он греб веслом на боевом корабле. Вот так другие люди украли из дому и продали его мать. Там, в Гардарики. Ведь если поискать хорошенько, у него нашлись бы за морем и бабка, и дед, давно оплакавшие дочку и никогда не видевшие внука!..
Хельги сам не знал, что это такое на него накатило. И добро было бы из‑за чего. А то из‑за того лишь, что Оттар и Беленькая гуляли по острову, вместе провожая зарю!..

Мать рассказывала Хельги, как она впервые увидела отца.
Они сидели в палатке хозяина‑купца – двенадцать молоденьких рабынь, и со страхом смотрели на затянутый пологом вход. Этими местами шло на рать войско храброго словенского князя, вот хозяин и расположился тут, в прибрежном лесу, и принес Богу торговли кусок мяса и луковицу, испрашивая барыша.
Его палатку правильнее было бы назвать землянкой, ибо слуги растянули ее над ямой, убранной изнутри досками и тканью. Ступеньки уходили наверх, к пологу, не дававшему видеть синее небо. Впрочем, палатка была старая и довольно дырявая, ветер шевелил мешковину, и тонкие лучики бродили по лицам рабынь.
Сюда уже заглядывали воины‑словене, юные и постарше, но ни одной не купили, потому что хозяин боялся продешевить и торговался упрямо. Теперь лучики переселились на дощатую стену, и самые беспечные из рабынь понемногу переводили дух: им начинало казаться, что страшный торг и новые хозяева не сбудутся для них еще несколько дней.
Тут‑то снова послышались приближающиеся голоса, взлетел кверху полог, и хозяин колобком скатился в палатку.
– А ну улыбайтесь, кикиморины отродья!.. – зашипел он на шарахнувшихся девчонок.– Да повеселее, если по ремню не соскучились!..
А следом уже спускался другой человек, и дощечки ступенек жалобно поскрипывали под ним, потому что входивший был великаном.
Мать не врала – Хельги внимательно приглядывался к дяде и брату, да и сам был уж никак не меньше всех во дворе…
Этот вошедший выпрямился и подпер полотняную крышу светловолосым затылком. Он вглядывался в полутьму и явно не слушал трескотни купца, нахваливавшего товар. Ветер снова рванул холст, и луч солнца упал на его лицо. Мерзкое нутро было у торговца рабынями, но подле этого воина он показался еще и отвратительным внешне!..
А отец мгновенно обежал глазами несчастных перепуганных девок, увидел мать и указал на нее рукой. Она узнала потом – другие люди рассказали ему, будто здесь была рабыня, похожая на женщину, которая его не любила… Вот он и пришел сюда именно за ней, а не за другой. А тогда она в ужасе отшатнулась, пряча ладонями лицо и умоляя своих гардских Богов явить светлое чудо и сделать, чтобы не на нее, не на нее указала жилистая, окованная мозолями рука… Только представить себе, как эта рука ляжет ей на плечо!.. Но Боги чуда не сотворили, и подружка, сидевшая рядом, тихонько заплакала. А хозяин подскочил к матери и больно рванул за косу:
– Утрись, дура, выпорю!..
Слезы портят лицо – кабы этот урманин еще не повернулся и не ушел… Но отец шагнул вперед и отшвырнул купца, едва не свалив:
– Я выбрал ее, и теперь я сам стану ее бить.
Он совсем не плохо говорил по‑словенски, отец. Хельги теперь, наверное, говорил еще лучше.
– Не самая красивая тебе приглянулась, – радостно засуетился торговец. – Смотри, у меня есть и другие, получше…
Он даже не думал обижаться, хотя его чуть не вываляли в пыли. Отец слушал вполуха, изредка поглядывая на мать:
– Я выбрал ту, которую выбрал, и не ты мне будешь советовать. Неси сюда весы!
Сметливый купец понял уже, что северный воин не поскупится на серебро, и назвал цену неслыханную – три марки. Хельги Виглафссон заплатил не торгуясь. И пришлось матери подняться с земляной лавки, потому что он крепко взял ее руку пониже локтя, как привык браться за весло или рукоять секиры, и почти поволок вон из палатки…
Так она шла за ним, стремительно шагавшим через лес, просвеченный красноватым садившимся солнцем, к берегу и кораблю и едва не падала с ног – шаг отца был для нее слишком широк, а коленки подламывались от беспомощного, унизительного страха, и его пальцы зло и больно сжимали ей руку, и перед глазами кружилась тропа и медные сосновые стволы…
Она же не знала, что они с отцом полюбят друг друга, и вся жизнь разделится для нее пополам: на девять дней с ним и на множество зим без него…
Хельги понял, что больше не уснет все равно, и сел в темноте, поджав под себя ноги. И тягостная, нехорошая мысль впервые посетила его: а может, и не было между ними никакой любви, и россказни матери на самом деле лишь выдумки, которыми она тешила его и себя?.. Дымилось разгромленное капище, и Боги падали с алтарей! Наверняка отец поступил с нею так, как всегда поступают с рабынями, и она теряла рассудок от ужаса и пыталась вырваться из его рук, но это было невозможно, она сама вспоминала, как взвешивали за нее серебро и понадобилось разделить монету, и отец сломал ее в ладони…
Оттар ровно дышал рядом, закутавшись в мех.
Брат говорил, у отца не было других рабынь. Наверное, брат не обманывал, и мать действительно хотела быть убитой и похороненной вместе с отцом, но все это не имело больше значения. Хельги теперь доподлинно знал, как было дело, и никому не удастся его переубедить.
Люди редко жалеют купленную на торгу. Но это была совсем особенная рабыня, непохожая на всех остальных, это была его мать. Хельги стало отчаянно жаль мать, которую он всегда считал такой счастливой. Он угрюмо усмехнулся собственной жалости и подумал: что же, тем другим девчонкам, которых вместе с ней продавали, досталась доля еще хуже. Их не обнимали прославленные воины, и у них не родились сыновья, для которых можно было бы выдумать сказку.
Хельги выбрался из шатра и стал смотреть на рыжее зарево, медленно переползавшее по горизонту. Ирландец Луг, назначенный сторожить, неподвижно сидел на другом конце корабля. Ветер дул с океана, и Хельги вдруг показалось, что вместе с ветром долетал зловещий, тихий, медленный грохот. Хельги не выдержал, подошел к Лугу и спросил его:
– Ты что‑нибудь слышишь?
Луг прислушался и покачал головой.
– Нет, ничего.
Хельги остался около него. Под чугунными небесами ползла с моря чужая черная жуть, пробиравшая пуще ночного холода, до костей. От нее не укроешься в палатке, не спрячешься в мешке из жаркого оленьего меха, можно лишь уехать в иные края, туда, где растут большие деревья и солнце спокойно спит по ночам, а не бродит, навевая горькие мысли, как утратившая покой душа.
Одинок и беззащитен был скорлупка‑корабль в тяжелом камне фиорда, посреди холодной земли, осиянной бледной полуночной зарей…

12. Богиня, дарующая сыновей

Утром Оттар протянул Хельги туго скрученный сверток:
– Держи! Это тебе.
– Спасибо, – сказал Хельги и взял.
Викинг расхохотался:
– Не мне, Беленькой спасибо. Она сказала, ты плохо одет и непременно замерзнешь там, куда мы собрались. Она отругала меня и велела присматривать за тобой получше. Она решила, ты мой младший братишка.
Хельги раскрыл сверток. Там оказался теплый олений полушубок, занимавший удивительно мало места, такие же штаны и еще рукавицы, Он немедленно натянул дареное: все оказалось более или менее впору, может, лишь чуть‑чуть великовато. Сперва это удивило его, ведь он был много выше самого высокого финна. Но потом вспомнилось, что финны часто торговали с соседями, – может, и эта одежда была сделана на продажу. Хельги всунул руки в мягкие, толстые рукавицы, предвкушая, как славно будет в них на заснеженном Свальбарде… и сообразил, что Оттар навряд ли вспомнил бы об ошибке Беленькой, посчитавшей их братьями, если бы эта ошибка была ему неприятна. Он смутился и проговорил:
– Думается, финны решили поселиться возле кита. Вон, женщина уже строит жилище, и муж ей помогает.
Повыше кита действительно копошились две крохотные фигурки, перетаскивавшие дерн, камни и жерди. Оттар пригляделся внимательней и засмеялся:
– Строить‑то она строит, но не для себя. Этой женщине скоро рожать, а в новом домике станет жить Богиня Саракка, посылающая девочек. Финны предпочитают, чтобы рождались девчонки. У них и вождь женщина, если ты заметил.
Он помолчал и вдруг добавил мечтательно, смягчаясь лицом:
– А вот у меня будет сын. Беленькая обещала молиться другой Богине. Той, что дарует сыновей.
Хельги едва не выронил ремешок, которым подпоясывался.
– Ты взял Беленькую в жены?
Оттар ответил:
– Я подарил ее матери три ножа и колокольчики для ездового оленя, и она не отдаст Беленькую другому. Когда мы вернемся, я сразу увезу ее и устрою пир, какой полагается.
Хельги почему‑то обрадовался за него, как будто Оттар действительно был ему братом. Вот ведь как по‑разному распоряжается судьба. Бывает, едут на свадьбу, а приходится ввязаться в сражение. Бывает, видно, и наоборот.
Китовая туша не была еще съедена даже наполовину. Налетевшие птицы тучами клубились над пищей, и финны напрасно пробовали их отогнать. Люди Ракни‑конунга вялили мясо, развешивая его так, чтобы не добрались собаки.
После утренней еды Хельги вновь поволок по берегу тяжелый закопченный котел. Пока он чистил его, мимо прошел Карк; в этот раз он дольше обычного торчал поблизости и улыбался насмешливее, чем всегда. Или Хельги так показалось. Разом поднялось в душе все пережитое за ночь!.. А если Ракни приставил его к котлу только затем, чтобы посмотреть, покорно ли он согласится пачкаться вместо раба?.. Не зря говорят люди – тому не нужна лучшая доля, кто за нее не дерется!
– Ну вот что… – сказал Хельги и выпрямился, отряхивая руки. – Не будешь ты радоваться, на меня глядя. Бери‑ка этот котел и скреби его сам, а у меня найдутся дела поважней!
Вольноотпущенник взбесился мгновенно; он все еще надеялся одолеть Хельги в бою на ножах, знать, умишко ему и впрямь отпущен был небогатый. Хельги встретил его самым простым приемом, на который в Линсетре не попался бы ни один сосунок. И немного погодя уже сидел верхом на распластанном теле, крепко держа. Карк не сопротивлялся.
– Будешь чистить котел? – спросил Хельги спокойно.
Карк отозвался покорно:
– Буду…
Новое унижение мало что добавило к тем, которых он перенес в жизни без счета. Хельги выпустил его и ушел. Велика ли честь придавить к земле неумеху, для славы выбирают лучшего противника, а не худшего. Но пусть они видят – и Оттар, и сам Ракни– конунг – Хельги не раб и никому не даст обращаться с собой как с рабом…
Они провели у финнов еще несколько дней, отдыхая и запасаясь в дорогу. И теперь уже не один Оттар – добрая половина воинов оставалась ночевать на берегу. Маленькие круглолицые женщины ласково их принимали. А мужья не только не гневались, но, кажется, были довольны. Великую удачу принесли на их берег тайа‑мореходы – пусть же удача задержится навсегда…
Люди‑олени рассказали, что этот фиорд нигде не имел удобного выхода в море, но с северной стороны можно было выбраться через волок. Туда и решили отправиться.
За два дня перед отплытием у Оттара пропал кот. Он и на прежних стоянках никогда не пропускал случая погулять в одиночку, поохотиться на пестрых мышей, но всегда успевал вовремя взбежать по сходням на корабль. Однако в этот раз он не возвращался очень уж долго. Подстерегла ли его коварная расщелина в скалах, из которой не выбраться даже ловкому и цепкому зверю, или разорвали злые финские лайки, или подхватила когтистыми лапами белая северная сова?..
– Может быть, я знаю, в чем дело, – сказал вольноотпущенник Карк. – Один из нас недавно был оцарапан и пообещал не вытаскивать кота, если тот свалится за борт…
Он не глядел на Хельги, но Хельги отозвался:
– Это случилось со мной, однако кота я не топил.
Он готов был держаться на своем до конца, но Оттар не стал его расспрашивать, только махнул рукой:
– Брось, Карк. Ты объелся китового жира, вот тебе и мерещится.
Карк понял, что обвинить Хельги не сможет, и замолчал. У него был вид промахнувшегося с ударом. А потом втащили мостки, и люди самэк, вышедшие к воде, сладили мореходам добрый путь: воткнули в землю шалашиком три сучка и положили сверху четвертый, длинный, смолистый, обращенный вослед кораблю…

13. Я вернусь еще до зимы

День перевалил полуденную черту. Оттар молча работал тяжелым веслом, а Хельги сидел рядом на палубе, поглядывая вперед. На самом деле уже давно была его очередь, но Оттар просто не отдал ему весло и не пустил на скамью. Он греб и греб, и Хельги даже не пытался с ним заговорить. Он знал, что к чему. Беленькая, с которой Оттар все эти дни был неразлучен, не пришла проводить корабль. Ее мать и та ничего не могла объяснить и лишь растерянно отвечала, что Беленькая еще на рассвете уехала куда‑то на лодке. Оттар не стал разыскивать ее и не попросил Ракни помедлить с отплытием…
В конце концов Хельги не выдержал и обратился к нему:
– Может быть, ей не хотелось, чтобы ты видел ее слезы.
Оттар отозвался не сразу:
– Может быть.
Хельги почудилось, будто складка на его лбу немного разгладилась, и он задумался, что бы такое сказать ему еще. В это время один из викингов, сидевший по другую сторону прохода, обернулся и хмыкнул:
– Не ждали мы, Оттар, что ты так раскиснешь из‑за девчонки. Понадобилось тебе положить глаз на финку, она же у любого повиснет на шее, как у тебя.
– Что? – спросил Оттар ровным голосом. – Что ты сказал?
Мудры были люди, установившие обычай в море держать оружие в сундуках. Другое дело, парни вроде Оттара и голыми руками натворить могут немало.
– Вы там, на носу!.. – проскрипел от правила голос Ракни – вождя. – Чем ссориться, посмотрите‑ка лучше вперед!..
Оттар и Хельги одновременно вскинули головы, и Оттар ничего не сказал, только вобрал в себя воздух как‑то странно, со всхлипом.
Вывернувшись из узкой протоки, наперерез кораблю летела легкая лодка. Весло равномерно взблескивало в руках финской девчонки, стремительно гнавшей лодку вперед. А на носу, подняв, словно боевое знамя, пышный белый хвост, стоял кот. Кот пел победную песнь: плеск воды заглушал его вопли, но Хельги видел, как раскрывалась маленькая зубастая пасть.
На корабле сразу перестали грести. Оттар, не глядя, бросил весло, и Хельги подхватил скользнувшую рукоять. Растрепанная и раскрасневшаяся девчонка ловко подогнала лодочку к борту, и кот, собравшись в тугой комок, прыжком преодолел полоску воды, без промаха вцепившись Оттару в плечо. А Оттар низко наклонился наружу и вновь, совсем как тогда, вынул Беленькую из лодки. Только в этот раз он долго не ставил ее ни на палубу, ни на скамью. Держал на руках и целовал, целовал без конца…
Кот спрыгнул с его плеча и, метнувшись, вскочил к Хельги на колени. Хельги принялся гладить теплого кота, слушая громкое счастливое мурлыканье и про себя торжествуя: стал бы разумный кот ластиться к человеку, пытавшемуся его погубить!..
Беленькая рассказала, что произошло. Оказывается, ее младший брат нашел возле берега мешок, в котором что‑то барахталось и жалобно кричало. Мальчик сперва испугался, но потом вытащил мешок из воды и спас полузадохшегося кота. Ему понравился красивый ласковый зверь, и он надумал оставить его у себя. Хорошо, Беленькая смекнула, где следовало искать сорванца…
Она сидела рядом с Оттаром, тесно прижавшись, и он держал ее в крепком кольце рук, не думая выпускать. Хельги взглядывал на них порой и сразу отводил глаза, словно подсмотрев ненароком что‑то совсем для него не предназначенное…
Вечером, когда корабль подошел к волоку и были брошены якоря, Оттар и Беленькая ушли далеко за скалы и разожгли там костер.
– Вечно он, этот Оттар, оказывается тут как тут, – проворчал один из людей. – Я бы тоже не отказался посидеть с красивой финкой возле огня!
Ракни, слышавший это, усмехнулся:
– Мой приемный сын оказывается тут как тут и тогда, когда надо выручить всех. Если бы ты всегда вел себя, как он, может, и девушки сделались бы улыбчивее!
Утром стали перетаскивать корабль.
Даже самые большие корабли строят так, чтобы легко водить их по волокам, перекладывая катки. Это разумно – мало ли что встретится в дальней дороге! Вот и на «Олене» деревянные катки хранились под палубой, рядом с камнями, уложенными в трюм ради остойчивости корабля. Теперь их вытащили наружу – иные совсем новые, другие посерелые от старости; вмятины на них казались привезенными с другого конца света. Разгруженный корабль легко плясал в мелкой прибрежной воде. Вот под киль подвели первый каток с выточенной на нем ложбинкой, дружно налегли… Корабль задрожал, и острый форштевень выдвинулся из воды, со скрипом вминая в землю следующий каток. Беленькая смотрела внимательно, держа кота на руках. Ей все было в диковинку. Когда корабль выбрался на сушу и поплыл вперед, тяжело переваливаясь, она пошла рядом с Оттаром. Хельги видел, она глядела со страхом. В точности как мать, когда ей казалось, будто дитя неразумное взялось за непосильную ношу. Глупая девчонка не знала, что Оттар еще и ее мог бы посадить на другое плечо!..
А лодочку Беленькой оставили на внутреннем берегу. Проводив их, она поедет домой.
Волок вправду оказался недлинным. Ракни все поглядывал на небо, торопя людей:
– Скоро задует попутный ветер, тогда и уляжетесь отдыхать.
Он вовсе не собирался проводить возле берега еще ночь.
Крепкие молодцы без большой натуги столкнули корабль в воду по другую сторону перешейка, бросили якоря и сразу понесли по сходням загодя перетащенное добро. Пробегая туда и обратно – а после того, как отпустила плечи тяжесть лодьи, бегалось необычайно легко, – Хельги несколько раз оглядывался на Беленькую, неотрывно следившую за Оттаром. Наверное, такое лицо было у матери, когда уходил от берега погребальный корабль…
Это сравнение не показалось Хельги удачным, и он в сердцах погнал его прочь. Но отделаться от раздумий о матери и отце оказалось не просто, и неожиданно выплыло: а кто сказал, что он, Хельги, хорошо ладил бы с ним, останься он жив?..
Наконец погрузку закончили.
– Убрать сходни! – велел Ракни без промедления, и Хельги сел к веслу, полагая, что Оттару захочется постоять на корме. Но Оттар вдруг взялся рукой за борт и выскочил на прибрежный камень, и кот белым мячиком выпрыгнул вслед.
Беленькая всплеснула руками, срываясь с места. Она‑то уже думала, он так и не обнимет ее на прощание.
– Возьми меня с собой… пожалуйста… – расслышали на борту. Кто‑то насмешливо фыркнул. Ракни сердито постукивал пальцами по рукояти правила, но молчал.
– Смешная ты, – сказал Оттар. – Я же вернусь еще до зимы.
Нагнувшись, он подхватил под брюшко кота и сунул его Беленькой в руки:
– Держи… это чтобы ты меня не забыла.
От таких слов у Беленькой сразу хлынули слезы, а Оттар повернулся и в два прыжка взлетел на борт по подставленному веслу. Потом Ракни подал команду, и корабль взмахнул крыльями, как морской орел, пускающийся в полет. Он шел на север, к темной полоске ряби, сулившей ветер. Хельги принялся грести, а Оттар действительно остался на корме и не уходил, пока мог видеть Беленькую и кота, вывернувшегося из ее рук и недоуменно стоявшего рядом…
А потом островерхие каменные горы и зеленые долины меж ними погрузились в синюю дымку, и два маленьких светлых пятнышка растворились, пропали, словно их и не было вовсе…

14. На плечах карлика Нордри

– Вот и добрались мы до северного предела земли!.. – сказал, озираясь, Ракни сэконунг. Необычность случившегося заметно волновала его, добавляя разговорчивости: – Должно быть, здесь редко бывают даже китоловы. Только Оттар Путешественник с острова Сенья, что служил Эльвраду конунгу англов и теперь хвастается, будто тот включил его рассказы в какую‑то сагу…
Оттар ответил:
– Неплохо ты сделал, назвав меня в его честь. Это принесет мне удачу. Но ты забыл еще про Вагна Морехода, отец. А ведь он первый двинулся отсюда на север, в открытое море, между тем как мой тезка повернул вдоль берега на восток, в Биармаланд.
– Да, совсем забыл, – усмехнулся Ракни, и эта усмешка определенно не сулила Вагну добра.
Небо было ясным, и в солнечной вышине властвовал Отец Зимы – мертвящий северный ветер. Хельги поеживался в накинутом полушубке и пугливо думал о том, что же ждало на Свальбарде, где этот ветер рождался и мужал, летя над ледяными горами!..
А море переливалось всеми оттенками яркой, густой синевы. Море лежало на западе, на севере и на востоке. Последний язык земли дотягивался с юга. Его венчала головокружительная скала – белые буруны окутывали огромный камень, неведомо когда скатившийся к подножию… Где‑то поблизости стоял карлик Нордри, держащий на спине северный край земли!
Вот за этим последним мысом Ракни и поставил корабль. Конунг ждал бури с юга: такой, чтобы загромоздила тучами дорогу северным ветрам, чтобы подхватила корабль и вынесла его прямо на Свальбард… Оттар Путешественник тоже просидел здесь немалое время, поглядывая в небеса. Ветер не обманывает, ветер приходит всегда. Надо только вовремя заметить его приближение и еще угадать, не раскачает ли он опасной волны… Все это было для Ракни делом привычным.
Хельги тоже смотрел на ослепительные синие волны, насмешливо скалившиеся белыми гребешками. Он полагал, что заметит признаки бури никак не позже вождя.
Только Оттару, кажется, наплевать было и на ветер, и на Свальбард, и даже на Вагна Морехода сына Хадда из Вика. Ракни косился на него с неодобрением, но не ругал. Этот хозяин моря, которого никто не ждал на берегу, все‑таки понял – в финском становище с его приемным сыном случилось что‑то такое, о чем сам он, премудрый Ракни сэконунг, едва знал понаслышке…
И ветер пришел!
Однажды Ракни тяжело протопал вдоль палубы, безжалостно пиная зарывшихся в одеяла:
– Вставайте!
Правду сказать, люди давно отвыкли на него обижаться. Все знали: этот вождь не выбирал себе ношу полегче. Хельги с Оттаром одновременно вылетели из‑под скамьи, и Хельги сразу приметил опытным глазом, что наперерез северной волне катилась другая, с востока. А в небе уже виднелись края туч. Волны всегда опережают большой шторм, и по ним многое узнают наперед. Вот и Ракни уже прикинул силу подходившего ветра и решил, что ему можно довериться.
Проснувшиеся корабельщики первым долгом поставили мачту, приготовили парус. Потом принесли с берега вчерашнюю жареную оленину. Ракни выбрал большой, румяный ломоть и встал с ним возле форштевня:
– Ты, Вана‑Ньерд, повелитель Лебединой Дороги! – проговорил он торжественно. – И ты, Эгир, гостеприимный морской великан! Помогите мне и моему кораблю!..
Размахнулся и забросил приношение далеко в воду. За мысом было тихо – Хельги видел, как вокруг пищи заметались жадные тени… Жертву не отвергли.
Мореходы сели вокруг котла и принялись завтракать, вполглаза следя за далекими облаками.
Морские бури сварены в великанском котле. Без устали ходит в том котле усердный черпак – вот бури и продолжают вращаться, уже выплеснутые в полет. И кажется людям, будто Эгир, хозяин котла, мешает варево левой рукой – иначе отчего бы бури вращались противосолонь?
Корабль вышел в море при сильном юго‑восточном ветре. Спустя некоторое время этот ветер совсем отклонится к югу. У такого ветра тоже есть имя: Свасуд – Ласковый. Люди благодарны ему, приносящему оттепели посреди лютой зимы. А потом южный ветер превратится в юго‑западный и западный, и, наконец, снова задует холодный Отец Зимы, летящий из‑за края мира, из бездны Гинунгагап… Зима старше лета, и власть ее велика.
Верные себе, викинги до слез хохотали, приметив на берегу сапог, вывешенный рыжим Лугом сушиться и позабытый.
– Удача тебя ждет, – сказали смущенному ирландцу. – Похоже на то, что ты вернешься со Свальбарда невредимым и подберешь его здесь!
Проплыла мимо величественная громада мыса, и Хельги почувствовал, как начал отодвигаться назад, пропадая за горизонтом, весь населенный мир с его странами, городами и могучими реками… Впереди был только Океан без берегов, опоясывающий землю, – и поистине кажется людям, что беспределен тот Океан и нельзя его переплыть!.. Хельги оглянулся. Он хорошо помнил испуг, охвативший его, впервые взятого в открытое море, когда горы на берегу стали неотвратимо погружаться в пучину, даже заснеженные исполины Сын и Отец… Он побежал тогда к брату, сидевшему у руля: как же так, ведь берег начал тонуть и надо скорее спасать мать и всех живущих в Линсетре!
Братец Видга, суровый викинг восемнадцатью зимами старше Хельги и сам отец троих почти таких же мальчишек, скупо улыбнулся и объяснил, что так бывает всегда: корабль повернет, возвращаясь, и берег всплывет. Потом добавил, подумав:
– А смышленый ты парень, запомнил, что я рассказывал про Исландию. Там острова действительно появляются и пропадают сами собой!
И успокоил смотревшего на него малыша:
– Но это бывает только там, а Исландия далеко.
Да, Исландия была далека, может, даже дальше, чем Свальбард. Но дорога туда проложена не одним кораблем и не десятью. Род за родом переселялся на остров уже не первое лето. Люди везли старух матерей, жен и малых ребят, даже скотину, – и ничего, доплывали, занимали землю, обживались… А Ракни со своими отчаянными смельчаками уходил в неизвестность. И тучи наползали сплошной пеленой, пряча веселую синеву.
Хельги оказался среди немногих, кто не скучал по ночной темноте и не страдал из‑за обилия света. К тому же добрые норны наделили его способностью спать урывками, обходясь без долгого ночного сна. Этим он вышел не в мать – ей было достаточно чуть‑чуть подремать днем, чтобы полночи потом крутиться в постели. Не зря дядя однажды сказал ему, что таковы были все мужчины их рода, истинные мореплаватели, умеющие спать или бодрствовать по необходимости, а не из‑за того только, что на небе день или ночь.
Вот и теперь он спал, когда хотел, и не боялся пропустить что‑нибудь интересное.
Редкие мокрые снежинки садились на кожаный полог, укрывший спящих. Суровый океан будто баюкал корабль, и на всей палубе не спали только Хельги и еще два человека. Оттар сидел у руля, а Ракни – поблизости на скамье. Они негромко переговаривались, временами что‑то показывая друг другу.
– Ты отклонился сейчас к западу, – сказал Ракни. – Почему?
– Потому, – ответствовал Оттар, – что ветер ушел, а здесь есть течение. Волны, которые оно порождает, должны идти из‑за кормы, а я заметил их справа.
– Так, – проворчал Ракни. – Покажи‑ка мне их.
Оттар улыбнулся: видно было, что это казалось ему детской игрой. Он посмотрел на Хельги и ответил:
– Сейчас покажу, надо только обождать, пока снова появятся. Хельги принялся смотреть вместе с ним. Увидев нужную волну,
он даже дернулся было указать, но в это время Оттар проговорил спокойно и не оборачиваясь:
– Вот она, отец, я уже чувствую, как приподнимает корму.
И добавил, снова покосившись на Хельги:
– А еще бывает в море чудо‑волна. Я слышал, она рождается там, где случилось землетрясение или упала ледяная гора…
– Хватит болтать, – недовольно перебил Ракни, и Хельги понял, что морского конунга вовсе не радовали незваные ученики.
Отойдя, он разулся, всунул ноги в отсыревший спальный мешок и вдруг подумал: а когда море светится, по свету глубин всегда можно понять, где проливы, а где матерая суша. Оттар про это ничего не сказал. Наверное, он и не знает.
Такая мысль по‑детски утешила Хельги, и он уснул.

15. У Вагна тоже есть сын, мать и жена

Под утро зоркий Оттар поднял всех криком:
– Вижу землю, вставайте!
Хельги едва не первым взвился из мешка и успел заметить вдали буроватую приземистую громаду, проглянувшую в разрыве клубившегося тумана – Хельги помнил, как он начинал собираться еще ночью, этот туман. Так бывает, когда в холодную воду выплеснут ведро кипятка.
Другим викингам повезло меньше. Пока они продирали глаза, остров затянуло опять.
– Все правильно, – проговорил Оттар с кормы. – Вагн так и рассказывал.
– Это Свальбард? – спросил Хельги.
Оттар усмехнулся:
– Этот остров лежит посередине пути, и Вагна занесла сюда буря во время лова сельдей. Корабль едва не разбило о скалы, но Вагн нашел бухту на восточном берегу, под горой с тремя вершинами, где птицы загадили ему всю палубу…
– Вагн – величайший мореход из всех, о которых я слышал, – проговорил Ракни и отошел. Он любил приемного сына и в который уже раз сдержал раздражение: пусть возится с сосунком, если это может его позабавить…
Хельги умоляюще смотрел на Оттара, ожидая продолжения, и Оттар сказал:
– Они встретили здесь множество моржей и белых медведей и еще нашли пресное озеро, где водилась очень вкусная рыба. Правда, туда нелегко было дойти, потому что ноги вязли в грязи, – ведь там, на острове, совсем ничего не растет. А потом буря затихла, и они увидели стаю гусей, летевших на север. Люди Вагна успели отдохнуть и сделать запасы, вот он и решил пойти вслед за гусями и разведать, нет ли там земли…
Хельги немедленно захотелось поудить в озере невиданных рыб, добыть несколько моржовых клыков и белую медвежью шкуру, не намокающую в воде. Но Оттар сказал:
– Ракни не будет здесь останавливаться. Он хочет непременно добраться на Свальбард прежде Вагна. А надо еще найти фиорд и домик на берегу!
Однако остров все же дал Хельги понять, что мечта непременно исполнится. Он показался снова, уже за кормой, и на сей раз Хельги ясно разглядел далекую гору с тремя сгорбленными вершинами, смотревшими вслед кораблю. И вдруг показалось, что это стояли в серых плащах три старые норны, вестницы непреклонной судьбы: Урд, Верданди и Скульд…
Он хотел было по привычке сказать об этом Оттару, но что‑то остановило его, и он промолчал.
Ночью Ракни пожелал вести лодью сам, и Хельги с Оттаром бок о бок устроились под скамьей. Хельги хотелось поговорить, и он очень обрадовался, увидев, что Оттар с улыбкой смотрел вверх, на полог, шевелившийся от ветра. Это было необычно; Хельги давно заметил – те же самые люди становились в море много молчаливее, чем на берегу. На корабле негде уединиться и некуда прогнать неприятного человека. Легче всем вместе придерживать языки, избегая лишних обид…
Викинг повернулся к Хельги и сказал, словно смущаясь:
– Я тут думал про Беленькую…
Хельги ответил:
– У тебя будет сын. Все финны колдуны, а их женщины в особенности. Она сделает, как обещала.
Оттар почесал плечо и блаженно зажмурился:
– Я не об этом… хотя и об этом тоже… я ей гагачьего пуха со Свальбарда привезу для перинки… просто… я ведь обнимал красивых девчонок, но я никогда не думал, что может быть, как у нас с ней… Я из‑за нее совсем другим стал. Я как будто не только Ракни теперь принадлежу. Она же горевать по мне будет, если погибну, ведь правда?
Оттар говорил трудно и сбивчиво, и Хельги слушал его, затаив дыхание. Небось не Карк был удостоен такого доверия и не Ракни сэконунг. Да и не поняли бы они ничего. А Хельги однажды сорвался со скалы, куда завела его погоня за дикой козой, и в короткий миг полета, пока рука не сомкнулась на гибком корне сосны, единственное, о чем он подумал, было: мать седая станет, когда его найдут там на камнях!.. Он поймал свою козу и похвальбы ради притащил ее живую домой, и мать встретила его у ворот. Еще в полдень ее словно локтем толкнули, так и металась весь день, места себе найти не могла. Хельги крепко это запомнил… Теперь ему все казалось, будто мать так и стояла на дороге, там, где он видел ее в последний раз.
Он спросил Оттара:
– А есть у тебя родня, кроме Ракни?
– Наверное, есть, – сказал Оттар тихо. – Только я ничего про них не слыхал. Ракни нашел меня на разбитом корабле, где не было больше живых. А я и говорить еще не умел. Может, я сын пленников, которых везли на продажу, а может, меня тоже родили девять морских дев, как Бога Хеймдалля. Ракни так и не дознался, откуда шел наш корабль. Он усыновил меня и дал имя, и я до сих пор думал, что мужчине достаточно иметь отца… ты понимаешь… такая маленькая… и молоденькая… а вот по голове меня гладит… я не знаю… словно мать… Ты слышал, как Ракни называет свой меч? – спросил он и сам ответил: – Рождающий Вдов.
Да, здесь поистине не нужны были кеннинги, от подобного имени в ужасе разбежались бы все тролли. Оттар помолчал и добавил:
– Я теперь думаю, ведь у Вагна есть в Вике и мать, и жена. И маленький сын…

На другое утро Хельги сразу показалось, что вокруг значительно похолодало. Во всяком случае, он долго раздумывал, прежде чем вылезать из мешка. Но потом увидел Ракни, хмурившегося с кормы из‑под надвинутой шапки, и стыд прибавил решимости.
То, что это стоял день, а не ночь, можно было понять только по положению солнца. Корабль шел на север, а справа, ближе к корме, ползущие облака истончались, распадаясь на слои, и оттуда проникал бледный негреющий свет. Круглые сутки эта промоина будет медленно двигаться по горизонту, и все время будет казаться, что уже вечер и над морем тлеет закат…
А на волнах, вблизи и поодаль, сзади и спереди, сколько хватало глаз, лениво качался лед.
Были здесь маленькие, изъеденные водой льдинки, с шуршанием разламывавшиеся под форштевнем. Были белые плиты размером в полпалубы, еще хранившие следы птичьих лапок, и лунки, прогрызенные тюленями. Ракни внимательно и искусно уводил от них корабль. Оттар и Карк молча сидели на носу с длинными шестами в руках. Время от времени они разом вставали, и облитые железом острия упирались в бок какой‑нибудь льдине, подкравшейся особенно близко.
Хельги невольно засмотрелся на куски красивого голубого льда, резко выделявшиеся среди всех. Ветер и вода потрудились на славу: Хельги замечал то спящего зверя, то птицу, то человека в длинном плаще… Иные глыбы перепоясывали темные полосы грязи, виднелись вмерзшие камни. Это был лед с ледников, лед, родившийся на земле. Первая и грозная весть, которую посылал им Свальбард.
– Плохо! – сказал Ракни. – Возьмем западнее, а то как бы не раздавило корабль!
Он был прав. К северо‑востоку льдины смыкались в сплошное тяжко колыхавшееся поле, и над ним в сером тумане дрожал и серебрился мертвенный отсвет. Хельги узнал потом, как назывался этот удивительный свет: ледяная радуга. Вот только вряд ли она служила мостом Богам и добрым знаком всем людям, как та, что бывает после Дождя. Очень скоро оттуда, из мглы, выдвинулось угловатое чудовище, при виде которого Ракни зло выругался и еще сильнее переложил Руль, а ирландец Луг покачал головой и перекрестился. В шершавой стали моря лежал осколок ледника, выломанный напряжением нечеловеческих сил. Он был в несколько раз длинней корабля, а чистый, словно мечом срезанный бок показался завороженному и испуганному Хельги высотой едва ли не в половину Железной Скалы…
Битва исполинов еще длилась на севере, и это был лишь малый ее отголосок.
И вновь почудился зловещий медленный грохот, и черной жутью повеяло от молочно‑голубого обрыва… Хельги яростно замотал головой, гоня наваждение прочь.
Корабль далеко обходил смертоносного гостя, и айсберг величественно поворачивался перед мореходами, прежде чем вновь пропасть в холодном тумане…
Ракни все же безошибочно угадал, в какую сторону следовало спасаться. Чем дальше на запад, тем меньше делалось льда. А потом остались лишь маленькие обломки, от которых можно было и не уворачиваться.
Только по‑прежнему неутомимо носились над волнами молчаливые серые буревестники, высматривавшие неосторожную рыбу; да тюлени, никогда не видевшие человека, показывали из воды то любопытные усатые мордочки, то гладкие спины…

16. Холодные берега

Знать, по вкусу пришлась Эгиру оленина, пожертвованная перед отплытием. Северный океан все так же ровно дышал под тяжелыми тучами, ползшими вровень с мачтой корабля. Вечный вечер длился без конца и начала, и где теперь стояло низкое солнце, никто не мог с уверенностью сказать…
Опытный Ракни лучше многих знал истинный, беспощадный нрав здешнего моря. Он поделил людей на две части и приказал, чтобы одни непременно бодрствовали, пока другие спят. Он сам возглавил половину, остальных поручил Оттару; но никто не видел, чтобы вождь подолгу лежал в меховом мешке под скамьей.
Вдобавок ко всему шторм, дружески подставлявший плечо, ушел своим путем на восток, и ветер снова стал северным. Приходилось растягивать парус вдоль корабля и часто поворачивать, хитростью побеждая его угрюмую мощь. Путь, конечно, затягивался, да и людям прибыло работы, и Ракни совсем потерял сон.
– На Свальбарде отосплюсь, – буркнул он сердито, когда Оттар однажды посоветовал ему отдохнуть.
Хельги уже думал, что не сумеет застать Оттара одного у правила. Но берег не спешил показываться из тумана, и Хельги все‑таки подстерег, когда Ракни улегся и закутался с головой, и бесшумно прокрался мимо конунга на корму.
Оттар, нахохлившись, сидел на высоком сиденье рулевого, откуда так удобно оглядывать море. На руках у него были теплые оленьи рукавицы – финский подарок.
– Совсем извелся Ракни сэконунг, – сказал Хельги негромко.
– Хороший вождь, вот и беспокоится, – отозвался Оттар. – Я не знаю второго такого. Ну, может, еще мой тезка с острова Сенья… да Вагн Мореход.
– А ты сам? – спросил Хельги удивленно.
Оттар отмахнулся:
– Ну, я… У меня на самом деле давно есть свой корабль и люди, для которых я хевдинг. Однако я напросился с ним сюда простым гребцом, чтобы он еще немножко меня поучил. Ты же слышал, как он меня допрашивал. Как мальчишку, первый раз попавшего в море… вроде тебя.
– Я не первый раз в море, – сказал Хельги совсем тихо, с бьющимся сердцем. – Допроси и меня, если хочешь.
Он уже готовился рассказывать про волны и облака, про приметные звезды, позволяющие выйти к Хьялтланду или на Фэрейские острова… но Оттар молча глянул на него и вдруг слез со своего места, приказав коротко:
– Держи руль.
Лишь много времени спустя Хельги понял, что Оттар намеренно застиг его врасплох; тут уж не притворишься, тут уж само тело либо отзовется привычным движением, либо не отзовется. Так выбирают щенка: вытряхивают весь помет в воду и смотрят, кто барахтается упрямей.
Что ж, Хельги умел перенимать руль при встречном ветре. Он пошире расставил ноги, приноравливаясь к ритму качки, отзывавшемуся размеренным трепетом правила… И пропал куда‑то накинувшийся было страх, оставив лишь ощущение радостного и любимого дела. Того единственного дела, ради которого стоило появиться на свет. Если бы сейчас Хельги спросили, что он хотел бы делать всю жизнь: сражаться, как отец, добывая бранную славу, или водить по Морю корабли? – сын воина сгорел бы со стыда, но ответил без колебания: водить корабли…
Он был согласен стоять здесь на ветру до самого Свальбарда, без смены и без еды, и Ракни мог просыпаться и говорить ему все что угодно… Оттар сперва на всякий случай держал ладонь на руле, потом убрал ее. Хельги и не заметил когда.
Корабль – это ведь не просто доски и брусья, пущенные по волнам. Кто лежал на палубе, согретой солнечными лучами, и греб обледенелым веслом, доверяя свою жизнь кораблю, тот привыкает чувствовать его тело как собственное, если не острей. Но правило, колеблющееся в ладонях, дарует совсем особое чувство. С ним рождаются: кому не дано, тому уж и не дано. Есть люди, отведавшие меда поэзии, и есть неспособные стать скальдами, как бы им того ни хотелось.
Хельги слился с кораблем в одно существо, став его слухом, зрением и умом. А правду молвить, у конунга был отличный корабль. Премудрые строители сшили его еловыми корешками, и Хельги видел, как упруго дышали, прогибаясь, увенчанные щитами борта. Хельги взялся бы спорить, что борта были из ясеневых досок; он ходил на кнарре Кетиля, дубовом и вдобавок сбитом гвоздями, и ему совсем не понравилась натужная дрожь, с которой крепкое судно напролом шло сквозь гребни… «Олень» был совсем не таков. Он перетекал с волны на волну, гибкий, как ныряющий кит, он принадлежал морю, и море принадлежало ему…
– Пусти, – сказал Оттар. – Хватит с тебя.
Хельги отдал ему руль и сел на палубу, прячась от ветра. Его словно разбудили посреди счастливого сна, и было очень обидно. Обидней, чем тогда в Финнмерке, когда Оттар дал ему подержать свой меч и потом спрятал его обратно в сундук…
По команде Оттара люди перетянули парус, и корабль, повернув, опять зашагал по серым ступеням волн. Оттар ненадолго оторвал взгляд от моря, посмотрел на Хельги и сказал:
– Ты, верно, заметил, что во всех переделках Ракни сам берется за руль. Он даже мне не доверяет корабль, когда начинается настоящее дело.
Хельги молча кивнул… и неожиданная мысль заставила его вздрогнуть, словно рука, тяжко опустившаяся на плечо: нет, не утонул дед Виглаф, пропавший много зим тому назад!.. У деда был корабль не хуже, чем этот, и сам он знал о море не меньше, чем Ракни и Оттар, вместе взятые. Он не мог утонуть!..
Свальбард открылся перед ними как‑то слишком уж обыкновенно. Так, словно это был тот безымянный остров на середине пути или любой другой, затерявшийся в сумраке моря. А вовсе не таинственная земля на самом пороге Страны Великанов!
Первыми, как водится, изменились волны: стало видно, что они шли не из открытого моря. Потом точно щит исполина заслонил корабль от северного ветра. Спавших растолкали, и все молча смотрели вперед, ожидая появления земли.
И вот, наконец, поредела, раздвигаясь, серая завеса тумана, и смутно зачернели громадные береговые утесы. За ними видны были подножия гор, уходивших в низкие облака…
– Вагн говорил, Свальбард показывался им несколько раз, – пробормотал Оттар, стоявший в проходе между скамьями. – Но достаточно было приблизиться или взобраться на мачту, и видение пропадало. Впрочем, тогда стояла ясная погода…
– Ну, это‑то не видение, – отозвался Ракни, и зачарованно молчавшие викинги точно ожили, начали разговаривать и смеяться, принялись искать на берегу вход в удобную бухту. И то сказать, последние дни холод донимал беспощадно, так, что никого уже не грели сырые мешки, и Ракни даже распорядился устроить очажок в старом котле, хоть руки оживить после весла и мокрых канатов… Теперь можно будет набрать на берегу плавника и развести огонь до небес, а над ним повесить жариться самого большого оленя!
Железный Ракни, конечно, безо всяких передышек отправился бы искать западный берег и домик, построенный Вагном. Но конунг принадлежит своим людям не в меньшей степени, чем они ему принадлежат.
– К берегу! – велел Ракни и переложил руль, а Оттар побежал на нос. Вдвоем с Карком они сняли с форштевня резную драконью голову и убрали ее в трюм: пусть‑ка здешние духи поласковее встретят гостей! Потом спустили парус, и гребцы взялись за весла, а Оттар привычно отвязал длинный шест – щупать глубину. Все, как обычно, при подходе к незнакомому берегу. Вот только гребцы то и дело норовили оглянуться через плечо, а Ракни выкрикивал команды еще более хрипло, чем всегда.
Ведь там, дома, в Норэгр, многие верили, будто именно здесь море и земля обрываются в бездну. И можно, набравшись храбрости, перегнуться через край и посмотреть вниз!..
…Нет, он не растаял призраком в тумане, этот бурый каменный берег, на который они ступили‑таки в глубине облюбованного залива! Вот зашуршала под килем крупная галька, и остановился корабль, и все, кто был на его палубе, разом бросились через борта, не боясь вымочить ноги. Бородатые мореходы ликовали подобно мальчишкам, впервые переплывшим фиорд. Земля!.. настоящая, надежная земля под ногами, и после стольких ночей в холоде и сырости на палубе корабля снова можно устроить палатку под гостеприимным навесом скалы. Можно раздеться догола и вымыться в звенящем неподалеку ручье, не думая о том, что плавание продлится неведомо сколько и воду надо беречь!
Луг еще на палубе начал осенять себя священным крестом, а на берегу немедленно преклонил колени, поцеловал черные камни и зашептал, славя своего Бога… Насмешники‑викинги успели дать монаху прозвище: Босоногий.
Хельги дружески хлопнул его по плечу:
– Не горюй, Луг, теперь мы поймаем тюленя и справим тебе хорошие сапоги.
Ирландец поднял глаза, и Хельги увидел, что они были счастливыми и подозрительно влажными. Луг мечтал сподобиться Господних чудес, и теперь они представали ему одно за другим. Дай волю, он и здесь примется искать своих святых, ходивших на кожаных кораблях. И уж поистине найдет о чем поведать, возвратившись домой!..
– Стало быть, вот он и Свальбард, – сказал Оттар. – А помнишь, отец, сколько советчиков предостерегало тебя?
Ракни не спеша оглядел берег, отлого начинавшийся у воды и постепенно все круче устремлявшийся кверху. Потом прищурился и начал рассматривать другую сторону фиорда. Там подпирал тучи утес, весь белый от птичьего помета, и ни расстояние, ни ветер не могли заглушить множества пронзительных голосов…
Ракни сказал:
– Похоже, однако, что Утгард и вправду отсюда недалеко. Вагн велел высматривать гору с остроконечной вершиной. Он говорил, там виден кусок каменной ограды, которой великаны обнесли когда‑то весь мир!
Хельги однажды спросил Оттара, что сделает конунг, если Вагн не появится. Оттар удивился: Вагн говорил о поездке как о деле решенном, и Вагн не из тех, кого могло бы остановить известие о замыслах Ракни…
– Мало кто зовет меня трусом, но у меня и то екало сердце, пока мы сюда добирались. А Вагн шел первым и не знал, найдет ли что‑нибудь, кроме холодного моря. Вот если бы удалось побеседовать с ним перед сражением!..

17. Знак

Как ни хотелось конунгу скорее найти становище Вагна, для поисков нужна была, по крайней мере, ясная погода. Однако небо не спешило очищаться от туч, и немудрено – совсем неподалеку кипел прославленный котел, в котором Эгир варил морские ненастья. Серая мгла ползла по воде, и бухту окутывал густой плотный туман. Временами он скрывал даже корабль, стоявший у берега на якорях. Неторопливо кружившееся солнце просачивалось наземь каким‑то прощальным скорбным мерцанием, озаряя исполинские чертоги, воздвигнутые в облаках… Посреди лета тлели нескончаемые осенние сумерки, и никто не мог взять в толк, за что же Вагн Мореход хвалил эту страну.
Хельги с детства не любил вечеров, наводивших его на мысль о прощании. Он завидовал Оттару, который сохранил и смешливый нрав, и привычку окатываться холодной водой. Ручей, протекавший возле палатки, брал начало из ледника, и после умывания в нем ветер с мелким дождем казался почти ласковым. Может, в том и было все Дело: не унывает от холода знающий, что бывает куда холодней…
Однажды Хельги показалось, что его рубашка стала очень уж грязной и заскорузлой от пота. Он неумело принялся за стирку и вспомнил, что дома это всегда делала мать, и ловко же у нее получалось!.. Он вдруг увидел ее идущей к нему по каменистому берегу: вот она садится на выброшенную морем корягу, и можно обнять ее, уткнуться в мягкие колени лицом… Так часто бывало, когда он маленьким закидывал прутик‑удочку с прибрежных камней, а мать приходила спросить, велик ли улов и не пора ли ставить на угли сковороду…
Оттар спугнул видение, сказав:
– А что, отец, может, в этих местах совсем и не бывает добрых деньков?
Тот нестоящий викинг, кто не носит на кончике языка множества веселых и насмешливых слов. Мореходы частенько забавлялись, подначивая друг дружку; однако на всем корабле только Оттар решался трогать вождя.
– Бывают! – отрезал Ракни угрюмо. – Вагн утверждал, что бывают!
– Я полагаю, – продолжал Оттар невозмутимо, – он говорил также, будто в ясную погоду здесь очень красиво…
Ракни понял наконец, что приемный сын нарочно его поддразнивал.
– Ну, вот что, – распорядился он по‑прежнему хмуро. – Раз тебе не сидится, сходи на охоту. Если я съем еще одного баклана, у меня у самого вырастут перья!
До тех пор он никому не позволял далеко отлучаться.
Оттар вооружился луком и копьем, позвал двоих крепких парней и ушел. Хельги огорченно смотрел ему вслед: вот и опять не придется похвастаться сноровкой и доказать, что с него может быть толк… пятнадцати зим от роду разве поймешь, что о тебе позаботились, удержали вдали от опасности, стерегущей за ближним холмом!
Охотники вернулись достаточно быстро. Друзья Оттара волокли подстреленного оленя, а сам он нес на плече двух лебедей.
– Смотри, какие красавцы! – показал он их конунгу. – Тор свидетель, они и не думали улетать.
Олень, по его словам, тоже вел себя, словно ручной: подпустил их вплотную и с любопытством смотрел, как в него целились из лука. Олень был невелик ростом, поменьше тех, на которых ездили финны, но крепок и очень пушист. Ракни нагнулся над ним, долго рассматривал уши и рога, не нашел никаких меток и сказал:
– Это дикий олень. Значит, люди вправду тут не живут.
Он велел отрезать рогатую голову зверя и принести с корабля деревянных Богов, без которых ни один разумный человек не пускается в путь. Викинги собрались вокруг разведенного костра, а Ракни принялся греть священные изваяния и мазать их жиром из распоротого оленьего брюха:
– Я одолел неблизкий путь, чтобы ублажить тебя, Один, местью за родича. Не годится тебе, одноглазый, останавливать меня перед порогом судьбы!
Морской конунг то ли испрашивал милости у Отца Богов, то ли угрожал. Если бы Один вдруг появился здесь, у костра, в развевающемся синем плаще, с копьем Гунгнир в руке и с воронами, каркающими на плечах, Ракни навряд ли опустил бы глаза…
По фиорду плыли белые и голубые льдины – течение и ветер тащили их в открытое море. Оттар ловко поймал багром одну из них, близко подошедшую к берегу. Голову оленя положили на эту льдину, и Ракни, подумав, добавил к ней лебедя, того, что был покрупнее. Могучие крылья птицы почти касались воды…
Отлив подхватил льдину, и скоро она уже плыла в сторону моря, кружась и постепенно пропадая в тумане. Хельги показалось, будто она двигалась чуть‑чуть быстрее других. Он сразу понял, что это был знак. Вот только не у кого было спросить, хороший или плохой!
На другое утро – и это действительно было утро – он проснулся оттого, что Оттар встряхнул его за плечо:
– Ветер переменился, вставай!
Хельги босиком выскочил из палатки, на ходу поддергивая штаны. Тучи разорвались над фиордом, и видна была огромная гора, вонзавшаяся в синеву белым ослепительным рогом. Грудь горы покрывал панцирь разноцветных скал, сизых, черных, красноватых. Пятнами проступала зелень. Меж скалами начинались осыпи, простиравшиеся до подножия, как плащ.
Если северные горы вправду были исполинами, окаменевшими в начале веков, то один из них определенно стоял здесь, сверху вниз глядя на Хельги. Облака расползались все больше, с небес обрушивались потоки неистового света, и вода, только что угрюмо‑стальная, вспыхивала серебром. Птицы, тысячами носившиеся над фиордом, закричали пронзительнее, ныряя за рыбой и снова взмывая в тучах огненных брызг…
Викинги торопливо натягивали одежду, сворачивали спальные мешки и одеяла, снимали деревянные подпорки палатки. Прилив позволил подвести корабль к самому берегу, и погрузку кончили быстро.
– Так!.. – сказал Ракни с нескрываемым торжеством. – Похоже, эту‑то гору Вагн увидел с моря за полсуток пути. Значит, нас вынесло туда же, куда и его. Поднять парус! Мы пойдем на запад вдоль берега, и пусть вылезет моя борода, если придется долго искать!
Полосатый парус разгорелся над ними, как пламя: до чего же хорош он был в синем небе, среди крутых, изломанных, заснеженных гор!
– Посмотри внимательнее на берег, Луг, – толкнули в бок ирландца. – Не забыл ли ты чего‑нибудь на сей раз?..

18. Вагн не обогреется у очага

Мать рассказывала Хельги, что в Гардарики земля была теплая, ласковая, живая. Уютный кров и обильный стол всякому доброму гостю!.. Мать полагала, что даже прекрасная и щедрая земля Норэгр не шла с ее родиной ни в какое сравнение. Это Хельги собирался когда‑нибудь проверить сам. Но если он надумает еще раз съездить на Свальбард, он не возьмет с собой ни Вальбьерг, ни мать, как бы они ни просились.
Величавые гористые берега, вдоль которых шел корабль, ошеломляли чужой, путающей красотой. Этот мир был полон холодного света, он жил сам по себе и никого не звал в гости… Ай да Вагн! Немало надо решимости, чтобы без спроса войти в такие чертоги!
Ракни неожиданно повернул руль, правя мористее, и Хельги увидел на берегу язык ледника, нежившийся в каменной долине. Белое чудовище тянулось к воде, словно желая напиться, горбатую спину покрывали трещины и длинные груды камней… Чего боялся Ракни сэконунг?
Когда ледник остался уже за кормой, воздух в долине вдруг задрожал, и невидимая лавина стремительно вырвалась в море. Крутые вспененные волны перекатились через еще заметный след корабля… Хельги так и услышал треск паруса, раздираемого внезапным ударом, увидел запрокидывающуюся палубу и нависшую зеленую стену воды, а на берегу – инеистого великана, заходящегося грохочущим смехом…
– Вагн рассказывал, эти вихри здесь очень сильны, особенно в фиордах, – задумчиво проговорил рядом Оттар. И добавил почти зло: – И чего им понадобилось драться там, в Скирингссале, этому родичу Вагна с внуком нашего Ракни!.. Тоже мне, не поделили мехового плаща!.. Пошли бы, выпили пива да и помирились, как подобает мужам!..
Наверное, Вагн Мореход в самом деле хотел, чтобы идущие следом легко нашли его дом. В ясную пору заблудиться здесь было решительно невозможно: Ракни уверенно называл то приметную гору, то островок, а потом без колебаний миновал устье фиорда, бросив коротко:
– Не этот!
Хельги все время казалось, что Вагн незримо был среди них на корабле, предупреждая, указывая дорогу…
А на берегах хлопотало стремительное свальбардское лето. В глубине фиордов открывались долины, полные яркой зелени и цветов. Олени спокойно паслись на склонах, нагуливая тело: они никогда не знали ни хищных волков, ни мерзкого гнуса. И не было слышно прибоя за гомоном птиц, тучами срывавшихся с утесов. А там, где скалы отступали от моря, сменяясь широкими галечными отмелями, голубой воздух сотрясал низкий рокочущий рев и землю прятали бурые туши бесчисленных моржей… Ракни далеко обходил лежбища, не видя толку попусту беспокоить зверье. Но и поодаль от берега, рядом с кораблем, то и дело всплывали изумленные нерпы, а еще дальше из волн поднимались столбы воды и теплого пара – дыхание могучих китов…
И надо всем этим сияли вечные ледники и высились зубчатые пики, кутавшиеся в снеговые плащи. Острые горы заросли не то что лесом, даже кустарником. Летняя зелень вскипала на осыпях лишь там, куда часто заглядывало солнце и редко – холодные ветры. Но таких мест было немного. Боги выковали Свальбард из морозного серебра, и, должно быть, могущественные силы хранили покой этой земли…
Потом ветер начал стихать, а по вершинам гор серыми змеями потянулся туман. Ракни велел взяться за весла и стал с беспокойством вглядываться вперед, ища укромную бухту или отлогий берег, не занятый моржами, куда корабль можно было бы вытащить на катках.
Нет ничего хуже шторма возле чужих берегов, а здесь и посреди лета могла нагрянуть пурга!
Однако им повезло. За очередным мысом по левому борту открылась в море низменная земля, а вдоль правого распахнулся фиорд, столь широкий, что его едва не приняли за пролив. Приметы совпали: именно о таком рассказывал Вагн. Теперь следовало идти вдоль южного берега до бревна, утвержденного в куче камней. За ним‑то покажется рукав фиорда, где Вагн Мореход выстроил себе дом.
Ракни, казалось, на время позабыл даже о тучах, черной стеной надвигавшихся с юго‑востока. Жилье врага было совсем рядом, и он войдет в него уже нынче. Это будет славное дело, достойное памяти и рассказов. Ракни не считал, что проявлял отвагу, пересекая грозное море, безошибочно выводя к Свальбарду послушный корабль. Отвага – это не показать спину в бою, хотя бы на тебе живого места не было от ран… А ходить по морю, где веками рождались, кормились и умирали поколения предков, – кто же посчитает это за подвиг, кому вздумается рассказывать об этом сагу, складывать песнь?
…Снег повалил внезапно. Густые хлопья с шорохом падали в воду и на глазах выстилали берега белым ковром. Хельги и дома видел такое: почти черный фиорд, уложенный в нетронутые белые берега под мрачно‑серым, низко надвинувшимся небом. Но здесь были еще и льдины больше самого корабля, величественные, неторопливые, светящиеся изнутри мертвенным голубым светом… Это поразило его, как поразило бы всякого, не лишенного глаза на красоту.
Потом с неба обвалился ветер, и корабль содрогнулся, а снег превратился в маленькие стрелы, зло разившие пришлецов.
– А ну‑ка, нажмите на весла! – донесся с кормы голос вождя. – Пусть видят здешние тролли, что у меня тут викинги, а не бабы. И не им осаживать моего коня в двух шагах от конюшни!
Это прозвучало как боевой клич. В ответ люди завели песню, тяжкую и размеренную, как морской накат: так издавна помогали себе гребцы. Хельги жадно шарил глазами по берегу, разыскивая обещанное бревно.
Обломки скал, кучи камней и разбросанный волнами плавник… долгое время ничто не обнаруживало прикосновения человеческих рук. Впрочем… сдвинутые вместе валуны там, над полосами догнивающих водорослей… если бы Хельги ставил путевой знак, вряд ли он расположил бы его иначе… так, а что там такое в двух сотнях шагов выше по склону, на осыпи, где ветер никак не даст снегу улечься? Обломанная лесина с явными отметинами топора! Хельги вскочил на ноги:
– Бревно!..
– Вижу, – отозвался сэконунг. И добавил насмешливо: – Может, ты еще объяснишь, как оно туда взобралось?
Люди захохотали, и только Оттар неожиданно вступился за Хельги:
– Бревно могло затащить туда ветром. Ты сам рассказывал, какие тут бывают бешеные ветры, отец.
Ракни утер рукавом мокрое от снега лицо и нехотя кивнул:
– Ладно, посмотрим, что там за мысом.
За поворотом берега появился залив с узким устьем, наполовину перегороженным каменной грядой. Гряда сдерживала зыбь, и серая вода в заливе была удивительно гладкой. Низкие тучи напарывались на скалы. Горы здесь тоже были сложены из разноцветных пластов; сверху вниз тянулись черные трещины, и не зря Вагн говорил об ограде, воздвигнутой усилиями великанов. А выше всех вздымалась гора, запиравшая вершину фиорда. Облака опоясывали ее, а по склону, из просторной долины, выползал в воду ледник – недобро‑голубой и громадный, с отвесным, как бы обрубленным краем…
Вымокшим людям некогда было любоваться неведомыми берегами. Дружный крик, раздавшийся над фиордом, согнал с камней пятнистых тюленей: на северной стороне, за песчаной косой, стоял дом!.. Совсем такой, как строили где‑нибудь в Раумсдале или в Северном Мере!.. Ракни набрал полную грудь воздуха, но ничего не сказал и молча повернул руль, а Оттар огрел Хельги ладонью по спине, едва не смахнув его со скамьи. В последний раз взбили пену длинные весла…
– Вытаскивайте корабль! – приказал Ракни, когда под килем скрипнул песок. – И пусть оставит меня удача, если я велю спустить его раньше, чем сквитаюсь с этим Вагном‑Мореходом сыном Хадда из Вика!..
Мощный голос породил эхо на берегу, как будто утесы повторяли клятву вождя.
В доме, пропахшем нежилой сыростью, нашлось хозяйское место с родовыми знаками Вагна, и последние сомнения исчезли. Ракни ликовал и не пытался скрыть радости. В немыслимой дали он разыскал этот дом и зажег огонь в очаге, возле которого никогда больше не обогреется его кровник. Вагн сойдет на берег, и его встретят мечи. Ракни знал своих людей. Они победят.
И вот впервые за много ночей все спали под крышей, в тепле, под хорошо высушенными одеялами, слушая сквозь дрему ласковое потрескивание огня, и штормовая волна не грозила хлестнуть из‑за борта… Вагн на славу позаботился о тех, кому вздумается открыть его дверь. Он запас в избытке и дров, и даже вяленого мяса: не найденное прожорливыми песцами, оно ничуть не испортилось за минувшие две зимы.
Достойный человек для мести, что говорить…

19. Вальхалла

Через несколько дней Оттар заскучал и подступил к конунгу:
– Позволил бы ты мне, отец, сходить вверх по долине. Хочу посмотреть, что там забавного в глубине страны, за ледником.
Ракни, возившийся в корабельном имуществе, не слишком обрадовался.
– Я тебя отпущу, а тем временем тролли принесут сюда Вагна. Ты об этом подумал?
Оттар ответил:
– Об этом можно спросить Гуннлоги.
Он открыл оружейный сундук, вытащил меч, развязал ремешок на ножнах, повернул меч рукоятью вниз и с силой встряхнул. Лезвие не выдвинулось наружу и на полпальца.
– Видишь? – сказал Оттар весело. – Гуннлоги полагает, что ты можешь отпустить меня и ничего не бояться. И я совсем не чувствую, чтобы духи‑двойники Вагна сюда приближались. Иначе мы с тобой уже челюсти вывернули бы от зевоты.
Ракни долго смотрел то на Оттара, то на меч. Потом спросил по‑прежнему недовольно:
– А с собой кого ты возьмешь?
Оттар обернулся и кивнул на Хельги, стоявшего неподалеку:
– Да хоть его.
Ракни смерил Хельги глазами и разрешил:
– Ну, с этого‑то в случае чего все равно толку немного…
Хельги остановился, словно уткнувшись в стену лицом, и кровь бросилась в щеки. Мимо него проскочил Карк и согнулся перед Оттаром в три погибели, умоляя:
– Возьми и меня…
– Зачем? – удивился Оттар. – Хватит мне одного товарища, я же не пойду далеко.
Но Карк повалился на колени и принялся так униженно обещать, что понесет самый тяжелый мешок и каждый день будет готовить еду, что Оттар в конце концов махнул рукой:
– Ладно, только чтобы не слушать, как ты скулишь.
Вольноотпущенник вскочил и немедленно побежал собираться.
Оттар усмехнулся ему вслед и покачал головой, а Хельги неприязненно подумал, до чего все‑таки Карк был некрасив. Это так: невольник может быть сколь угодно пригож, но истинной красоты в нем никогда нет и не будет. Не живет красота без мужества и без свободы. А мужественный человек не потерпит, чтобы его называли рабом. Хотя бы это ему стоило жизни. Вот такого наверняка запомнят красивым. Даже если он был хром, горбат и в придачу черноволос…
Белая спина ледника неистово сверкала на солнце, и Оттар радостно щурился:
– Вагн говорил, его все время подмывало разведать, нет ли чего интересного за перевалом. Но они были заняты охотой, потому что хотели добыть клыков и шкур для торговли, и никуда так и не выбрались. Мы побываем там самыми первыми, ты понял?
Ледник длинным языком уходил вниз, к воде. Дом Вагна и синий корабль возле него казались игрушечными. Дальше виднелся залив и каменный мыс в его устье; за ним волновалась холодная солнечная синева большого фиорда с неторопливо плывшими айсбергами и бурыми в белых шапках горами на том берегу… Оттуда дул могучий, ровный, стремительный ветер, и из глаз сами собой катились слезы. Только ли от холода, или, может, еще от восторга?.. Дурманящий простор, и совсем не такой, как дома, в зеленых горах Раумсдаля. Смешно даже вспомнить, сколь громадным и исполненным тайны совсем недавно был родной уютный фиорд! Чего стоил один заповедный мыс с его Железной Скалой! А теперь все это шапкой можно было накрыть, словно гагачье гнездо с сидящей на нем крапчатой уткой…
Хельги слышал, конечно, что Вальхалла, обитель Отца Богов, была чертогом со многими очагами в полу и со стенами, увешанными оружием. Все так, но ему с детства представлялось не дымное жилище, пропитанное запахами стряпни, а что‑то похожее на морозные, полные света зимние облака… Нет, на месте Одина Хельги точно поселился бы где‑нибудь здесь. Боги не возделывают полей, человеческая пища им не нужна. Ну, не нарочно ли была создана эта ширь, чтобы любоваться ею с порога Вальхаллы, – зрелище, достойное героев, а ведь был меж ними и отец!..
Каждый человек не просто живет сам. Его грудью дышат бесчисленные поколения рода, все, ушедшие в непроглядную темноту, и все, кому еще не настало время родиться. Глазами сына смотрел на Свальбард Хельги Виглафссон, которого сожгли в Гардарики. И дед Виглаф, мечтавший повидать эти края. И оттого вдвое радостней было глядеть по сторонам и шагать вслед за Оттаром по камнепаду, взбираясь все выше!
Карк сдержал обещание: действительно навьючил на себя все припасы и еще порывался идти первым, особенно когда перебирались через ледник.
– Невелика будет неудача, если я провалюсь… – повторял он умоляюще, заглядывая Оттару в глаза. Но уговорить его не сумел. Оттар сам пошел впереди, и однажды снег расступился у него под ногами, обнажив глубокую трещину во льду. Копье Оттара легло поперек, и он выскочил из ловушки еще прежде, чем Хельги с Карком подоспели на помощь.
– Впредь наука мне, неосторожному, – сказал он, отряхиваясь и сплевывая в бездонную голубую дыру. – Вот видишь, Карк, мы могли потерять не только тебя, но и всю нашу еду.
Карк молча нагнулся, помогая ему вычистить снег из сапог. Руки у вольноотпущенника заметно дрожали.
А когда они уже сошли с ледника и двинулись дальше вверх к перевалу, позади вдруг раздался удар грома, от которого все трое испуганно обернулись.
– Лед трескается, – сказал Оттар и добавил, подумав: – Так вот почему я не видел ни одной нерпы там, возле края!..
Хельги хотел спросить его, в чем дело, но перехватил насмешливый взгляд Карка и промолчал.
На самом перевале тоже властвовал ветер – в глаза летел песок и мелкая пыль. Так всегда, если земля не укутана травяной шубой, не прошита гибкими корнями деревьев. Скрипели под ногами камни, раздробленные водой и морозом на множество колючих обломков. Больно было идти по ним в мягких кожаных сапогах. К тому же сверкающая Вальхалла снежных гор и большого фиорда не была больше видна; впереди и вокруг лежала голая пустошь, то тут, то там вздымавшая в небо безжизненные скалы. Лишь морские птицы по‑прежнему кружились над головами, да прошмыгнул и скрылся впереди облезлый летний песец…
– Не много потерял Вагн оттого, что не побывал здесь, – сказал Хельги, поправляя лямки мешка. Оттар откликнулся:
– Мне самому мало нравится это нагорье, но мы ушли еще недостаточно далеко, чтобы о чем‑то судить.
А Карк бросил язвительно:
– Ты можешь вернуться, если раздумал идти. Тут близко, и ты навряд ли заблудишься.
Хельги остановился, задрожав от обиды:
– Я не говорил, что хочу назад. И выбирай слова, сын раба, пока я не надумал вогнать их тебе обратно в глотку!
– Хватит ссориться! – остановил их Оттар. – Я так и знал, Карк, что ты изведешь меня нытьем, а его примешься задирать!

20. Россказни плавающих по морю

Потом они увидели между холмами небольшой ледник, весь засыпанный пылью и сильно подтаявший на солнце. У одного края собралось целое озеро, и в нем шумно плескалось стадо гусей.
Здесь решили устроиться на ночлег. Правда, не из чего было сложить костер, но в мешках сыскались лососи, пойманные уже на Свальбарде и приготовленные в построенной Вагном коптильне, а рядом бежала чистая голубая вода – чего еще?..
У всех гудели усталые ноги, подзабывшие в плавании о дальних переходах пешком, но троим сразу спать не годилось. А ну пожалует в белой шубе грозный Хозяин Льдов, привлеченный запахом человека, или подкрадется, горбясь за валунами, потревоженный тролль!
– Первым будешь сторожить ты, – сказал Оттар Карку. – Разбудишь меня, когда солнце доберется до той горы. А ты, – повернулся он к Хельги, – посидишь после меня, пока солнце не встанет вон там. Запомнил?
Хельги кивнул и подумал, что Оттар выбрал себе самую трудную стражу – в середине ночи, когда всего сильнее клонит ко сну. Он хотел сказать, что не маленький и не нуждается в поблажках… но Оттар уже спал, с головой забравшись в мешок в поисках темноты.
.. .Хельги удивился спросонья недружелюбному тычку под ребра, разлепил веки и увидел над собой Карка. Правду молвить, глаза открылись с трудом, и он сразу подумал, что разбудили его слишком рано, не в очередь. Он не ошибся: бледно‑желтое солнце, прикрытое легкой дымкой, висело как раз над первой вершиной из тех, что Оттар указал им накануне.
– Оттару досталось вчера не меньше, чем нам, – сиплым шепотом проговорил Карк, влезая в мешок. – Особенно на льду. Буди его сам, если не выспался, а я не стану.
Хельги промолчал, лишь злорадно отметил, что мешок у него был как раз подходящий, латаный‑перелатаный и грязный, криво скроенный из вонючей лысой овчины… Сидел бы вместо Оттара сам и не перекладывал этого на других!
От обиды сон как будто пропал, но Хельги знал, что непременно задремлет, если не встанет. Он поднялся и тут же застучал зубами, поспешно натягивая штаны. Северный ветер отгонял тяжелые непогожие тучи, но зато сам был по‑зимнему жесток. Накануне, пока они шагали в гору, да еще с мешками на плечах, холод ощущался как‑то не так…
Хельги немного попрыгал на заиндевелых камнях, размахивая руками, но камни хрустели очень уж громко. Тогда он решительно разделся, подошел к увешанному сосульками краю ледничка, полюбовался немного таинственным светом, мерцавшим из глубины, – и шагнул под обжигающе‑холодные струйки, весело катившиеся в озеро.
Видела бы мать, подумал он, вертясь и содрогаясь под частой капелью, от которой на груди и руках выступали жаркие пятна. Да, здесь никто не лез к нему с советами и предостережениями, не упрашивал одеваться теплее и ни в коем случае не ходить на лодке мимо Железной Скалы… Но странное дело: теперь, когда надоедливые заботы матери превратились в воспоминания, они растягивали его губы улыбкой вместо того, чтобы сердить… А может, он просто стал взрослым мужчиной?
Спросить бы Оттара, но Оттар, не знавший матери, вряд ли сумел бы что‑нибудь подсказать.
К тому времени, когда солнце напоролось на вершину черной скалы, оплавило ее и осталось висеть, истекая золотой кровью, Хельги распластал второго лосося и принялся его чистить. Пожалуй, пора было будить остальных, и он запустил мелким камешком в Карка, потом в Оттара. Оба немедля проснулись, и Оттар вместо благодарности выругался:
– Всякий сопляк берется судить, сильно ли я устал!
Он не привык, чтобы ему возражали. Хельги отмолчался: он стерпел бы даже затрещину, на Оттара нельзя было обижаться, как не обижаются на старшего брата. Зато Карк смотрел на него в явной тревоге, ожидая отместки. Страх, достойный невольника. Древний Хегни, чье мужество не знало предела, сам пошел на казнь, не желая, чтобы вместо него убили раба. Карк, наверное, никогда и не слыхал про такое, рабы редко беседуют о чем‑либо, кроме еды и работы. Он так и не понял, почему Хельги не стал его выдавать.
Сворачивая мешок, Оттар все смотрел на гусей, щипавших редкую зелень и громко гоготавших на том берегу. Хельги ждал, что Оттар предложит добыть впрок две‑три птицы, благо каждый захватил с собой лук, – но Оттар вдруг сказал:
– Сколько гусей, а вот лебедя я больше не видел. Может, я последних застрелил возле Рогатой горы?
Они направились вниз по течению ручья. Вода в нем была мутная и неслась с бешеной силой, ворочая камни: думай дважды, прежде чем затевать переправу. Кое‑где ручей проел в песчанике широкое глубокое ложе; в иных местах попадался гранит, и он с ревом пенился на порогах.
– Всего на пять ночей отпустил меня Ракни, – сказал Оттар. –
Надо нам поворачиваться, если мы вправду хотим увидеть что‑нибудь, кроме этих камней!
Весело было идти вместе с ручьем, бежавшим под гору; сделалось еще веселее, когда впереди вновь открылось далекое море и гористые острова, черные на синем, с серебряными шапками ледников. Совсем другой берег, не тот, что провожал их накануне.
Этот склон смотрел к югу, на солнце. Перевал останавливал холодные ветры, и здесь росло куда больше зелени, чем в фиорде Вагна, шага нельзя было сделать, не наступив на цветок. Хельги впервые в жизни стало жалко их мять. И как не пожалеть белые, желтые, красные, ярко‑лиловые звездочки, едва успевшие обрадоваться скудному солнечному теплу? Зря, что ли, они так прижимались друг к другу и к земле, собираясь в зеленые подушки, и на одном крохотном кустике можно было обнаружить сразу ягоды и цветы: то, что в других странах успевало свершиться за одно лето, здесь растягивалось на два, а то и на три. Надо будет собрать потом десятка два разных и захватить домой – показать матери. Мать любит цветы…
Путешествие по ручью кончилось неожиданно скоро. Сперва Хельги заметил, что птицы стали носиться так часто, как бывает лишь рядом с гнездовьями, а ведь до моря было еще не близко… Он едва успел подумать об этом, и цветущая тундра исчезла, ринувшись в бездну обрывом чудовищной высоты. На выступах слоистого камня кричали и суетились вездесущие кайры. Ручей с разбегу перелетал через кромку и падал вниз цельной струей. Шума ее падения нельзя было различить.
Оттар первым подошел к самому краю и посмотрел вниз, уперев руки в колени.
– Ого, – долетело до Хельги. Хельги тоже заглянул в пропасть и понял, что возглас Оттара относился не к высоте.
Там, прямо под ногами, был хорошо виден сине‑зеленый, облитый солнцем фиорд с мутными пятнами в устьях речек и ручьев, впадавших с разных сторон. В глубине проступали мели. Устье фиорда слепило глаза, плотно закупоренное льдами. А на берегу, за сыростью и водорослями полосы отлива, стоял дом. Очень похожий на тот, что выстроил себе Вагн. Оленьи рога украшали гребень его крыши… . А рядом с домом виднелся длинный боевой корабль, заботливо вытащенный на сушу и поднятый на подпорки. И – ни души вокруг, если не считать кружившихся и галдевших обитателей гнезд…
– Вот и верь после этого россказням путешествующих по морю, – проговорил Оттар и отодвинулся от края. – Я смотрю, сюда плавают все, кому только не лень!

21. Колокольчик возле края расселины

Хельги прикинул на глаз расстояние до вершины фиорда и отозвался:
– Немалое время мы потратим, обходя обрыв. И как знать, кто встретит нас в доме.
Оттар усмехнулся:
– Даже если там сам Вагн, он не погонит нас с порога. Но на Вагна мало похоже, этот корабль не его. А обходить обрыв мы не будем, мы спустимся. Если, конечно, никто из нас не боится.
Да, лететь отсюда было вряд ли ближе, чем с Железной Скалы… Хельги еще раз посмотрел вниз и ослабил лямки мешка, чтобы в случае чего легко сбросить его со спины.
Карк уже вытащил пару крепких веревок и невозмутимо сравнивал их, протягивая меж пальцев. Нетерпеливый Оттар выдернул у него одну и бросил Хельги свободный конец:
– Пойдешь вторым… я сам проверял их еще на корабле, на каждой можно вешать всех нас троих.
Карк вдруг посерел, как обсохшие на солнце булыжники, и прижал огромные ладони к груди:
– Дай мне эту веревку и позволь пойти первым!.. Я здесь самый никчемный, невелик будет убыток, если сорвусь!..
Оттар ответил, привязывая веревку к ремню:
– Ты здесь самый ловкий и навряд ли слабее меня. Удержишь, если птицы стащат нас со скалы.
Хельги понуро молчал, слушая вполуха. Дома он один ползал по кручам, одолевая обрывы пострашней этого, а Оттар опять оберегал его, как маленького, ставя в середину. И мало пользы доказывать, что в горах Линсетра давно не осталось скалы, не выглаженной его животом…
Конец веревки ударил Хельги по сапогам: на лице Карка бессильная злоба мешалась с искренней мукой. Случись что с Оттаром, вольноотпущенник не переживет его ни на день.
Оттару тоже явно не впервые приходилось карабкаться по крутизне. Мало ли у каких островов останавливался прежде Ракни сэконунг, посылая своих людей набрать вкусных птичьих яиц! Оттар спускался медленно и осторожно, изредка поглядывая вниз. На всем огромном обрыве не было уголка, не облюбованного какой‑нибудь птицей; волей‑неволей Оттар тревожил гнездо за гнездом, и разъяренные хозяева взмывали из‑под ног, неистово ругаясь на своем языке и целя острыми клювами в его затылок, укрытый плотной кожаной шапкой. Оттар не отмахивался, больше оберегая руки, лишенные рукавиц.
Хельги легко шел по его следу, не ослабляя сверх меры и не натягивая веревку, и улучал еще время разглядывать отчаянно храбрых наседок, вжимавшихся в камень в какой‑нибудь пяди от его лица. Капли белого помета приставали к одежде. А когда птица не выдерживала и слетала, на узеньком выступе оставалось пятнистое яичко, резко суженное к одному концу и потому не скатывавшееся вниз. Их можно было брать хоть прямо губами, но Хельги не был голоден, и птицы возвращались, переставая кричать. Потом он поднял голову и увидел, что запасливый Карк привязал к шее свою шапку и собирал в нее все яйца, до которых мог дотянуться. Больше Хельги на него не смотрел.
Он как раз добрался до карниза в целый локоть ширины, на котором можно было удобно устроиться и перевести дух. Оттар уже побывал здесь и спускался дальше, придирчиво ощупывая камни. Хельги невольно залюбовался им, ловким, как дикая кошка… И вдруг казавшийся прочным уступ рассыпался под Оттаром в прах, точно вылепленный из песка! Оттар повис на одной руке, тщетно шаря в поисках хоть какой‑нибудь трещины. Похолодевший Хельги увидел, как неотвратимо крошилась и та единственная опора, что еще держала его над пустотой.
Оттар не попросил помощи, надеясь выкарабкаться сам, но Хельги не стал дожидаться: обвил ногами надежный гранитный желвак, торопливо намотал на руку веревку, чтобы под тяжестью Оттара не так сильно рванула, и заорал что было мочи:
– Выступ слева! Иди по скале!
Оттар посмотрел на него и кивнул, убедившись, что Хельги сидел действительно крепко. И убрал пальцы с предательски разламывавшегося камня, намереваясь упереться в стену ногами и сдвинуться левее, где будет полегче.
…Веревка лопнула как раз посередине. Лопнула, едва натянувшись, точно свитая из гнилого мочала. Глаза Оттара изумленно расширились, а в следующий миг он полетел вниз.
У него хватило выдержки уже в падении кое‑как оттолкнуться, уходя от обрыва, а потом высвободиться из лямок и пинком отбросить мешок. Он падал нескончаемо долго, постепенно делаясь меньше… Белый венец бурунов показался Хельги огромным. И очень зловещим.
Хельги стащил свой мешок и повесил на выступ, потом перехватил ножом веревку, скреплявшую его с Карком. Покрепче вбил нож обратно в ножны… Карк что‑то кричал, но Хельги не слушал. На узком карнизе было не разбежаться. Хельги взмахнул руками и прыгнул прямо с места. Мелькнул, впечатываясь в память, одинокий синенький колокольчик у края расселины…
…Да, этот откос определенно был побратимом Железной Скалы. Такая же ведьмина забава. А вода, встретившая Хельги!.. Недаром искрились кружевами белые забереги. В Раумсдале тоже бывала зимой такая водичка, но Хельги всегда благоразумно обходил стороной проруби и полыньи…
Он глубоко канул в этот прозрачный жидкий огонь, но потом вынырнул и увидел неподалеку мокрую, без шапки, облизанную голову Оттара. Оттар подплыл, яростно загребая руками, и хрипло велел:
– К берегу! Живо!..
Он знал, что в подобной воде совсем необязательно тонуть. Человек погибает в ней прежде, чем кто‑нибудь сосчитает до тысячи.
Хельги поплыл с ним рядом; плылось гораздо труднее, чем тот раз дома, хотя и тогда он не на шутку боялся замерзнуть. Отлив мешал им, и возле самого берега Хельги вдруг разом перестал чувствовать руки и ноги. Оттар за шиворот выволок его на сушу. Здесь не было солнца, зато ветер, стекавший с ледяных гор, немедля вонзил отточенные ножи. Это был холод, какого Хельги никогда раньше не знал. Проковыляв несколько шагов прочь от воды, он увидел на своей одежде расползавшиеся пятнышки льда и понял, что это воистину приближался конец. Он подумал о смерти почти равнодушно. Что‑то в нем еще требовало борьбы, но кровь и жизнь быстро отступали в глубь тела, и сознание съеживалось, уходя.
– Раздевайся! – крикнул Оттар. – Раздевайся, щенок!
Хельги поднял руки, но пальцы не гнулись. Оттар содрал с него полушубок. Сам он был уже голый, белый с синими губами и какой‑то по‑особому гладкий, точно сделанный из подтаявшего снега. Хельги, наверное, выглядел не лучше. Оттар сунул ему в руки увесистый камень:
– Беги! В гору беги!..
Хельги выронил камень и попытался сесть. Жестокая оплеуха заставила выпрямиться, но ненадолго. Холод добивал его, холод, в который просто нельзя было поверить. Холод по имени Модсогнир – Высасывающий силы. Хельги не понимал, что такое гора.
Оттар заставил его снова взять камень и вытянул по спине поясным ремнем, на котором еще болтался обрывок веревки:
– Бегом, говорю, ты, рожденный в мусорной куче!..
Серебряные бляшки ранили кожу, но крови не было. Сперва Хельги едва тащил ноги, однако удары и ругань сыпались беспощадно, и он зашагал уверенней, потом побежал. К концу подъема он начал соображать, что происходило. Он сказал Оттару:
– Хватит меня пороть, теперь я не упаду.
Вниз они спускались наперегонки. У воды повернули и снова побежали наверх, каждый со своим камнем. Вот когда Хельги почувствовал в спине и плечах саднящую боль, провел ладонью и увидел на руке красные капли!.. Тело оживало, всю кожу кололи изнутри маленькие иголки.
Они взбежали на косогор еще два или три раза, и к ним подоспел Карк. Он тяжело дышал, но Хельги сразу понял, за что Оттар называл его самым ловким. Карк даже не растерял птичьих яиц из шапки, висевшей на шее. А в глазах вольноотпущенника стояли, кажется, слезы. Этот с радостью вспорол бы себе живот, только чтобы Оттар мог обогреть руки!
– Костер разложи, – велел ему викинг. – Побольше!..
Карк бросился складывать плавник. Его спальный мешок остался сухим; Оттар не пожелал греться один, и пришлось сделать из мешка одеяло. В него закутались оба, и Карк постарался, конечно, чтобы Оттару достался самый теплый и пушистый кусок.
Одежда сохла отчаянно долго, и камни пригодились еще не раз. Карк хотел раздеться, но Оттар ему не позволил:
– Не легче замерзать втроем, чем вдвоем.
Карк испек собранные яйца и все предлагал их Оттару, но на еду никого не тянуло. Наконец Оттар и Хельги влезли в горячие, пропахшие дымом полушубки и немедленно повалились спать прямо на камнях. Не было сил дойти до близкого уже дома и постучать в дверь. Или хоть удивиться, почему никто не вышел спросить, что случилось и отчего столько шума на берегу.

22. Не мстят рабам и собакам

Хельги не знал, сколько они спали. Долго, наверное. Может, полсуток, а может, и больше. Он проснулся с ощущением тревоги, и точно, Оттар осторожно сжимал его руку:
– Медведи…
Хельги сразу вспомнил, что накануне у них остался на всех один лук и два копья. Незачем спрашивать, отчего Оттар не спешил на охоту.
Он медленно приподнял голову, высовываясь из‑за валуна. Сначала ничего не было видно, но вскоре звери появились из‑за дома и принялись играть около заросшей стены, обложенной землей и камнями. Ветер дул с их стороны, и они не чуяли людей.
Это была медведица с двумя сыновьями. Три кома желтоватого меха перекатывались друг через друга, беззлобно ворча. Наверное, низкое бледное солнце казалось им по‑летнему жарким. Хельги содрогнулся при мысли, как бы Хозяева Льдов не надумали еще искупаться: тогда боя не миновать. Медвежата баловались по‑детски, но их возня была игрой юных чудовищ.
– Странно… – проговорил Оттар некоторое время спустя. – Вагн рассказывал, не так они ведут себя возле жилья!
– А может, это оборотни? – спросил вдруг Карк. – Может, это их дом?..
Оттар молча сжал губы, а Хельги нашарил у шеи свой серебряный молоточек и крепко стиснул в кулаке.
Наконец медведица подняла голову, понюхала воздух и, коротко рявкнув, повела детей прочь от берега, в глубь страны. Должно быть, ветер доставил ей оттуда какую‑то добрую весть.
– Мудро ты поступил, Карк, что не стал жарить уток, – сказал Оттар, выпрямляясь во весь рост и выходя из‑за валуна. – Запах жареного они слышат удивительно далеко, и по ветру, и против.
Оказывается, Карк поймал двух гаг, пока они спали.
– Я выщиплю у них пух, – сказал он со счастливой улыбкой. – Ты говорил, тебе скоро понадобится…
Оттар покачал головой.
– Пух с убитой гаги – мертвый пух, и в нем толку немного. Мне нужен живой, от гнезда, из которого вышли птенцы. Он счастливее, да и теплее. Я сам его соберу.
Карк понурился и отошел, огорченный. Опять он не сумел угодить.
Когда доедали печеные яйца, Оттар спросил его:
– А где веревка, из‑за которой я свалился вчера? Я не отказался бы посмотреть, отчего она порвалась.
Карк ответил:
– Я сжег ее. Мне подумалось, она заслуживала казни.
Дверь дома оказалась сколочена из крепких корабельных скамей. Твердое дерево хранило следы огромных когтей, но видно было, что жадный зверь так с ним и не справился. Оттар рассмотрел в щель, что дверь держала изнутри тяжелая поперечина. Ее могла отворить только человеческая рука.
И трудно сказать почему, но был у этой двери такой вид, словно она не поворачивалась в петлях уже давным‑давно. Оттар громко постучал кулаком, хотя все трое заранее чувствовали – ответа не будет. Оттар постучал еще раз, потом вытащил нож, поддел и выбросил поперечину из заушин. Ссохшийся запор уступил легко, точно радуясь, что кто‑то его потревожил.
Внутри было тихо и холодно. В раскрытый дверной проем падал сноп ярких лучей, но освещал лишь неведомо когда потухший очаг. По сторонам лежала плотная тьма, и Оттар негромко велел Хельги:
– Высеки огонь. Я хочу, чтобы именно ты это сделал.
Хельги молча послушался. Очаг, дрова в котором сгорели лишь наполовину, затеплился не сразу. Но постепенно мрак отступил, и Хельги увидел людей.
Сперва он так и вскочил на ноги, хватаясь за нож: чего хорошего ждать от затаившихся в потемках!.. Однако потом разглядел, что все они были давно мертвы, и перевел дух.
Четверо лежали на широких лавках вдоль стен, укрытые пушистыми одеялами. Пятый сидел на хозяйском сиденье, подперев голову рукой. На Свальбарде совсем не было гнили, и время лишь превратило людей в обтянутые кожей скелеты. Если их не тревожить, они останутся такими же до сумерек мира, до великой битвы Богов.
Оттар подошел к сидевшему и внимательно осмотрел его, не касаясь руками. При жизни этот человек был великаном. Даже теперь его рост и ширина плеч бросались в глаза. И он был одет, как одевались халогаландские викинги: кожаные штаны, заправленные в теплые сапоги, полушубок мехом наружу… прямые, очень светлые волосы, в которых почти не было седины, спадали из‑под шапки на плечи. А на коленях, в ножнах, украшенных резным серебром, дремал длинный меч.
– Так, значит, все‑таки сбылась твоя мечта, Виглаф Ворон сын Харальда из Торсфиорда, – негромко сказал ему Оттар. – Я понял, что это ты, еще по кораблю. Но мало верилось мне, что я увижу здесь тебя самого.
Хельги, стоявший с кресалом в руке, едва не выронил его на пол. Потом подошел к Оттару и остановился подле него. Сердце бешено колотилось. Так вот почему он не испытал особого страха, увидев мертвого хозяина дома. Негоже бояться родни. Задумчиво склонив голову на руку, перед ним сидел его дед.
У него был пояс с искусно отлитой серебряной пряжкой: в точности такие носили дядя и брат. Еще один пояс‑близнец лежал Дома, в заветном сундуке вместе с волчьей курткой отца… И эти мягкие сапоги с вышитыми на них знаками рода… такими же, как те, что Хельги старательно и ревниво подновлял на собственной обуви…
И если бы Виглаф Ворон открыл вдруг глаза, они наверняка оказались бы синими, как небо, как студеное море весенним ветреным днем. И он узнал бы внука. Непременно узнал бы…
Хельги чувствовал, что должен заговорить, но волнение душило его, он не мог справиться с собой и молчал.
– Ну вот, сейчас опять пойдет болтать о родне… – тихонечко, словно про себя, хмыкнул Карк у него за спиной. – Начнет всем доказывать, что не сбежал от хозяев!
Он хотел насмешить Оттара и побольнее задеть Хельги. Он не знал, какую лавину стронут его слова.
Обида охватила Хельги, как жгучее пламя, как давешняя ледяная вода. Обида из тех, за которые в отплату требуют жизнь! Что он сотворил бы дальше, неведомо; Оттар обернулся первым, и Карк покатился по полу, угодив ногами в очаг. Он поднялся на четвереньки, глядя непонимающими глазами: за что такая награда?.. Верный пес, опять получивший от возлюбленного хозяина внезапный и жестокий пинок. С его подбородка капала кровь, и Хельги одумался. Не мстят рабам и собакам. Их либо убивают на месте, либо не обращают внимания.
– Пошел вон… – сказал Оттар сквозь зубы, и Карк, горбясь, убрался за дверь. Оттар проводил его взглядом, потом отвернулся. Даже странным казалось, что товарищи деда не пошевелились, не проронили ни слова…
– Возьми, – проговорил Оттар и глазами показал Хельги меч на коленях молчаливого хозяина дома. – На тебя он не обидится.
Кусая губы, Хельги приблизился, посмотрел в лицо сидевшему и, решившись, бережно потянул наследие своего рода из‑под иссохшей руки в кожаной рукавице. Меч дался ему как будто даже с охотой. Он не попытался выпасть из ножен и наказать похитителя, как надлежит верному клинку. А рука деда осталась висеть на три пальца выше колена, словно ветка умершего дерева…
– Ты еще поплывешь к Одину на корабле, Виглаф Торсфиордец, и твои люди вместе с тобой, – проговорил Оттар по‑прежнему тихо. – Это я тебе обещаю. Мы вернемся сюда с конунгом и похороним вас как подобает. А теперь нам надо спешить.
Он оглянулся на Хельги – тот стоял совсем бледный, крепко прижимая к груди меч, – и кивнул ему:
– Гаси очаг, пора нам идти.

23. Гуннлоги не обманул

– Они не замерзли, – рассуждал Оттар, шагая по каменной пустоши мимо знакомого озерка. – У них там полно было дров. И не голод взял их. Вокруг много дичи, да и ремни на одеждах все целы. Думается мне, они умерли от болезни. У Вагна тоже умер один человек, который не стал дожидаться, пока медвежье мясо прожарится, как следует. Видел ты там белую шкуру? Может, этот медведь и ломился к ним в дом…
Хельги слушал молча. Он потрогал руку деда, когда вытаскивал меч. Твердая и холодная, она не ответила на прикосновение. И теперь ему все казалось, будто он был виноват – не пришел к Холодному Берегу на корабле, не подоспел вовремя, не спас… Что с того, что Виглаф умер задолго до срока, когда ему, внуку, выпало родиться на свет… Хельги воочию представлял, как зима за зимой превращали дом в бесформенную снежную глыбу, как разгорались многоцветные, ослепительные, шумные весны, а дверь все так же оставалась закрытой, и люди не разговаривали и не двигались в темноте, лишь иней то покрывал их лица, то пропадал…
– Навряд ли старик собирался здесь зимовать, – продолжал Оттар. – Ракни когда‑то называл его отчаянным викингом, но не из тех, кто пренебрегает опасностями. Жаль, приглянулся им неудобный фиорд! Наверное, это моржи их привлекли, ты тоже слышал, как ревело за мысом. А потом фиорд забило льдами, и они не сумели выбраться до холодов…
– Их всего пятеро там, – сказал Хельги, глядя под ноги. – Где же остальные?
Оттар покачал головой.
– Это мы навряд ли узнаем. И, боюсь, никто теперь не узнает.
У Хельги сильно разболелась под мешком исхлестанная спина, и он все поправлял наплечные лямки, стараясь не подавать вида, но Оттар вдруг сказал ему:
– Я, кажется, поколотил тебя сильнее, чем следовало. Не сердись, просто я очень за тебя испугался.
Хельги почувствовал, что краснеет.
– Мог бы ты лупить меня крепче, я заслужил. Я прыгал тебя выручать, а вышло, что тебе еще пришлось возиться со мной.
Оттар обдумал эти слова, потом ответил с усмешкой:
– Если бы мне не пришлось возиться с тобой, может, я и сам не отделался бы так легко.
Меч деда висел у Хельги за левым плечом. Хельги все время чувствовал его там, словно нес живое существо.
Карк плелся позади, не поднимая головы и не радуясь солнечному дню. Хельги мог бы припомнить, как вышел из дома и увидел: Карк сидел согнувшись и покачивался, точно пьяный. Но Оттар позвал помочь поставить на место запор, и стало не до того. А когда они взобрались на перевал и развернули мешки, он уже наполовину сквозь сон услыхал, как Карк сел рядом с Оттаром и робко спросил:
– Стал бы ты спасать меня, если бы это я побывал в воде?..
– Да ну тебя, Карк, – буркнул Оттар, устраиваясь на жестких камнях. – Ты же сообразил, что следовало делать, и спустился сухим.. 
Хельги прижался щекой к теплому черену меча и уснул. Этот меч не превратится в гадюку и не ужалит его. Не зря он следил за знаками рода на сапогах и старательно подражал резковатому северному выговору халейгов, а когда мать кроила одежду, просил украсить ее, как любили в Халогаланде! Мать бралась за вышивку и, конечно, всякий раз наполовину разбавляла узор привычным, словенским. А Хельги с неизменным удивлением убеждался, что это нисколько не портило работы…
На другой день впереди вновь засиял бело‑голубой горб ледника и за ним – густая синева моря и встающая из волн серебряная Вальхалла островов.
– Не обманул меня Гуннлоги! – вглядевшись, сказал Оттар довольно. – Он достаточно ходил со мной по морю и тоже понял, что Вагна остановит северный ветер!
Корабль Ракни сэконунга по‑прежнему одиноко стоял на подпорках. Вился над крышей дома серый дымок, ходили по берегу люди, кто‑то ловил рыбу, выехав на лодке на середину фиорда… На сей раз ледник зловеще загремел прямо под ногами, заставив всех подскочить, и Оттар велел идти по длинной полосе глины с камнями, тянувшейся вдоль его изрытой ручейками спины. Здесь можно было не опасаться трещин, но подмокшая глина, скользкая, как свиное сало, так и плыла, и трое спустились вниз, перемазанные с головы до пят.
– Знать бы заранее, что ты потеряешь два добрых лука и копье, – никуда бы я тебя не отпустил, – проворчал Ракни, когда путешественники подошли к дому и друзья их окружили. – Ну, показывай, непоседа, что ты там принес мне взамен!..
Остававшиеся дома тоже, оказывается, не теряли времени даром. Сушились в сторонке добротно отскобленные шкуры, а стол ломился от тюленьего и моржового мяса, напоминавшего по вкусу говядину. Хельги сидел на мягко застланной лавке, вытянув ноги к огню, жевал хрустящую жирную корочку и слушал вполуха, о чем рассказывал Оттар. Иногда ему начинало казаться, что все пережитое за эти пять дней и ночей привиделось ему во сне. Тогда он поднимал глаза и смотрел на меч, который Ракни из уважения к павшему повесил на стену подле своего. Ножны и рукоять мерцали в отблесках очага, будто подмигивая, и Хельги, слегка захмелевший от сытости и тепла, отвечал тем же. Ему вспоминалось, как разговаривал с ним Оттар в доме деда и после, и делалось еще теплее и веселей. Придется им всем тут поверить в его родство с викингами из Торсфиорда. С теми, что разведали Свальбард самыми первыми, опередив Вагна Морехода и Ракни! И произойдет это скоро. Совсем скоро…
– Неплохо ты сделал, пообещав ему похороны, – сказал конунг. – Мало верится мне, чтобы Один не принял его, хотя бы он погиб и не в бою. Это был великий герой. Как только я разделаюсь с Вагном, мы сразу отправимся туда и совершим все, что надлежит.

24. Смех ледового тролля

Карк сидел на прибрежных камнях, неторопливо чистя котлы – Вагна и корабельный. Вода, в которой плавали куски льда, неохотно смывала прилипчивый жир. Впрочем, Карку было не впервой. Он разложил костер между камнями и подогревал на нем то один котел, то другой, заскорузлой горстью сгребая темный песок.
Пискнула дверь, и из дому, зевая и щурясь, выбрался Хельги. Накануне у него не достало сил долго бороться со сном: он первым лег спать и вот теперь проснулся раньше других.
Хельги потянулся и подошел к берегу умыться, но Карк только что выплеснул грязный кипяток, вода была мутная, и Хельги обогнул дом, направляясь к реке.
Река текла из другой долины, не из той, куда они ходили. Хельги понаблюдал немного за рыбами, проносившимися в бегущей воде. Наверное, в верховьях реки тоже стоило побывать. Может быть, потом, когда они убьют Вагна и ограбят его кнарр… Хотя навряд ли у верховий сыщется что‑нибудь значительнее, чем дом деда, найденный за перевалом!
Хельги вернулся к двери и сел на пороге. Посмотрел на согнутую спину Карка и вдруг впервые подумал, что этому бедолаге за всю его жизнь, похоже, не приходилось слышать доброго слова. Разве только от Оттара – не зря же Карк готов был умереть за него по первому знаку…
Карк неожиданно оглянулся на Хельги и сказал:
– Оттар вчера весь вечер рассказывал, как забавно ты прыгал от страха на леднике, и конунг очень смеялся.
Лучше бы он этого не говорил!
– Да?.. – спросил Хельги ровным голосом, подходя и останавливаясь в двух шагах. – Наверное, тебе тоже хочется посмеяться?
Он ждал, что Карк тотчас вспылит и схватится за меч, ибо все они теперь ходили с оружием по приказу вождя, со дня на день ожидавшего Вагна. Но вольноотпущенник лишь невесело покачал головой и ответил:
– Зачем мне смеяться? Чтобы вы с Оттаром меня снова избили?.. Просто Ракни сказал вчера: Хельги Виглафссон не побоялся бы встать на краю ледника, на самом обрыве. И даже не обернулся бы на треск за спиной.
Хельги проговорил недоверчиво:
– Мой отец ни перед кем не опускал глаз, но он не хвастался мужеством, когда от этого не было проку.
Карк равнодушно пожал плечами и снял с огня вскипевший котел:
– Выбирай сам, как поступать, а мне нет дела ни до тебя, ни до твоей родни. Мне просто жаль Оттара, он ведь почти совсем поверил, что ты не врешь.
Хельги посмотрел на ледник… Неуютно мерцавшая громадина заполняла вершину фиорда, красновато‑черные скалы нависали над ней с боков. Хорошо виден был прибрежный обрыв, местами гладкий, местами разбитый трещинами, подточенный беспокойной водой, гулко плескавшейся в устьях глубоких пещер… Там действительно совсем не было нерп, – знать, нерпы боялись падавших глыб. Ладно, если начнет отваливаться глыба, это всегда можно почувствовать и вовремя отскочить… Обрыв казался совсем близким, но на самом деле предстояло шагать и шагать…
Карк долго смотрел ему вслед. Потом опять принялся за котел.
А воин‑сторож, ходивший туда‑сюда с копьем в руках, глядел большей частью в сторону моря.
Оттара очень обрадовала солнечная погода: ни клочка тумана на всем небосводе! Правду сказать, Свальбард нравился ему и в снегу, и затянутый тучами… но северный ветер означал, что и нынче Вагна они не дождутся.
Взяв ведерко, он привычно поискал взглядом Хельги.
– Он сидел здесь, а потом ушел, – сказал Карк. – Кажется, на реку. Я не смотрел.
Когда из дому вышел Луг, Оттар озирался с круглого валуна, затенив ладонью глаза. Вот он увидел что‑то и замер… Солнце висело прямо над ледником, но острое зрение различило уменьшенную расстоянием фигурку, неподвижно стоявшую у обрыва.
– Что он там делает?.. – спросил Оттар встревоженно. Никто ему не ответил. Тут со стороны ледника донесся удар грома, а еще прежде они увидели, как человек взмахнул руками и шагнул в сторону, но все‑таки упрямо вернулся на прежнее место и остался стоять…
Оттар спрыгнул с валуна и молча побежал к леднику. Ирландец, не раздумывая, кинулся следом. Карк растерялся было, но затем поспешно отряхнул руки и пустился вдогонку, придерживая мешавший ему меч. Однако Оттар бегал гораздо быстрее их обоих, и они скоро отстали.
Хельги не увидел Оттара, выскочившего на ледник в сотне шагов от него. Он смотрел на фиорд, на высившиеся вдали снежные пики, но мало что видел. Его тошнило от страха и от стыда за этот страх. Только что обрыв едва не сбросил его, вздрогнув под ногами и как будто накренившись вперед… Конечно, это только казалось, и трусость была тем недостойнее.
– Хельги! – во всю мочь крикнул Оттар, приложив руки ко рту. – Хельги, берегись!
Но в это время ледник снова загрохотал, похоронив его голос, и Хельги ничего не услышал: ни предупреждения, ни того, что его впервые назвали по имени. Он не пошевелился, и тогда Оттар побежал к нему по скользкому склону, спотыкаясь, перепрыгивая через ручьи.
Хельги обернулся только тогда, когда Оттар, задыхаясь, схватил его за плечо. И первое, что он увидел, была глубокая трещина, отделившая край ледника, на котором оба стояли. Она росла на глазах, расширяясь, поблескивая свежими гранями…
– Быстрей!..
Оттар первым перелетел через провал, покидая рождавшийся айсберг. Хельги, прыгнувший следом, поскользнулся и упал грудью на край. Зевнула под ногами непомерная бездна, и он в мгновение ока рассмотрел ее всю, ослепительно чистую, полную спокойного голубого огня… Оттар успел плашмя броситься на лед и сгрести его за одежду. И бегом рванулся дальше наверх, к самой макушке ледника. Хельги не мог понять, почему викинг бежал, точно от смерти, ведь трещина была уже позади… но раздумывать было некогда, и он поспевал за ним изо всех сил.
Что было дальше, хорошо видели люди конунга и сам Ракни. Вот неожиданно прекратились громовые раскаты, и снова стали слышны крики чаек, метавшихся над фиордом. И огромный ломоть льда начал неторопливо и тихо сползать, погружаясь в зеленоватую воду. Вот он скрылся весь целиком, и на его месте вспух тяжелый пузырь, внезапно расцветший неистовым водяным вихрем, ослепительно сверкавшим на солнце. Море протянуло когтистую лапу, достав и накрыв две черные точки, медленно, слишком медленно отползавшие прочь… Это продолжалось целую вечность. И вот, наконец, вода схлынула, возвращаясь, и сделалось видно, что из двух фигурок осталась на месте только одна.
И лишь тогда докатился чудовищный хохот ледового тролля, сожравшего человека.
По берегам фиорда с ревом и грохотом промчалась волна. Она чуть‑чуть не добралась до корабля, уволокла брошенные Карком котлы и с размаху смела костерок – едва не прежде, чем он успел на нее зашипеть.
Хельги стоял на бурой крошащейся гальке, шатаясь и прижимая левый локоть к боку ладонью, а сбежавшиеся люди стояли вокруг. Прямо перед собой Хельги видел конунга, его сумасшедшие глаза и лицо, перекошенное от боли. Ракни что‑то говорил ему, а может, кричал, держа меч, выдернутый из ножен, но Хельги различал только, как двигались губы. Он все еще был там, на леднике. И надвинувшаяся стена воды без конца опрокидывала его и тащила, сбив с ног. Он помнил, как ухитрился втиснуть локоть в какую‑то ямку, как схватил мелькнувшую руку Оттара в рукавице и держал ее, не выпуская, даже когда противно затрещало плечо и стало нечем дышать… И как потом отступила вода и он остался лежать, вмятый в лед, все еще не веря толком, что спасся, и окликнул Оттара, но Оттар не отозвался, и тогда он посмотрел и увидел, что в рукавице, которую судорожно стискивали его пальцы, вместо живой руки торчал обломок ледышки…
Ракни пошел к нему, занося меч для удара. Хельги не попятился. Ракни поступит по справедливости. Солнечные блики росли на длинном клинке. Оттар ждал по ту сторону темноты.
– Это я подучил его пойти на ледник, – сказал вдруг Карк, и все обернулись. Карк понемногу отступал прочь из круга, к воде. Он тоже держал перед собой меч, и у него были глаза мертвеца. Жил только вздрагивавший и кривившийся рот. Он сказал:
– Думал я истребить никчемного мальчишку, а погубил Оттара. Теперь мне незачем жить.
Ракни конунг миновал Хельги, как пустое место.
– Не придется тебе поганить Рождающего Вдов, – сказал Карк. Поставил свой меч рукоятью на камни и навалился грудью на острие. Круглый кончик клинка неохотно вполз в тело, но Карк согнул колени и навалился сильнее, и куртка на спине приподнялась острым горбом. Карк покачнулся и упал. Когда подошел Ракни, он посмотрел на него и выговорил, захлебываясь пузырящейся кровью:
– Станешь сжигать Оттара, брось меня ему под ноги…
– Не будет тебе этого, – ответил сэконунг. – Тебя зароют там, где море встречается с землей. Ты не стоишь огня.
Вот тогда Карк завыл, корчась на мокрых камнях. Этот вой звучал над берегом невыносимо долгое время, но в душе Хельги дотла выгорело все способное чувствовать, и он не оглянулся. Луг ощупал его вывихнутое плечо и резко ударил ладонью, ставя руку на место, Хельги ничего не сказал и не переменился в лице. Это была всего лишь боль тела, не заслуживавшая, чтобы ее замечать.

25. Лебедь

Трудно было придумать худшее горе, и притом такое, чтобы хватило сразу на всех. Два дня они разыскивали Оттара, два дня без сна и без еды. Сперва с какой‑то надеждой, иные даже окликали его и прислушивались– не отзовется ли… потом уже без надежды. И все‑таки их удача была велика: Оттара нашли.
Повезло с этим самому Ракни. К концу второго дня отчаявшийся конунг взобрался на ледник и посмотрел оттуда на айсберг, убивший его приемного сына. Ледяная гора так и не смогла покинуть фиорд и стояла у дальнего берега, застряв на мели. Там‑то Ракни увидел Оттара, примерзшего ко льду. Должно быть, айсберг подхватил его, переворачиваясь. Вот и вышло, что разглядеть Оттара можно было лишь с высоты.
Ракни молча спустился вниз и пошел по берегу. Прилив нанес в фиорд битого льда, толстые белые щиты грызли и перемалывали друг друга, ворочаясь между айсбергом и камнями. Викинги, не спускавшие с вождя внимательных глаз, видели, как он ступил на ближайшую льдину и пошел прямо вперед, со звериной ловкостью перепрыгивая с края на край. Он ухитрился даже обойти айсберг кругом, выбирая удобное место для подъема. И полез на вершину, помогая себе топором. Постоял немного над Оттаром и принялся вырубать его изо льда.
Подоспевшие люди по одному повторяли его путь.
Оттар лежал на спине, безжизненно раскинув руки и ноги, и лицо под ледяной коркой осталось почти спокойным, только на губах смерзлась кровь, выдавленная из легких, а синие глаза закрылись лишь наполовину, и левая рука была согнута в локте, как будто он силился приподняться… быть может, его выбросило сюда искалеченного, но еще живого, и он пытался позвать на помощь, вырваться из ледяных пут?.. Он звал все тише и тише и медленно врастал в голубоватую толщу, и все это время они ходили в какой‑то сотне шагов и не ведали, что он здесь, что он жив, что его еще не поздно спасти!..
Секира конунга свистела в воздухе, с неистовой силой взламывая лед. Потом Ракни бросил топор, поднял на руки негнущееся тело и шагнул с ним вниз. Он спустился к самой воде, ни разу не оступившись. Там уже ждала лодка, подогнанная через залив.
– Надо выполнить то, что мой сын посулил Виглафу из Торсфиорда! – сказал Ракни сэконунг. – Я похороню их всех вместе и так, как хоронят героев. Спускайте корабль!
Катки уже подминали скрипучую гальку, когда один из воинов осторожно напомнил:
– Ты заклял свою удачу, вождь, пообещав не спускать корабля.
Ракни холодно глянул через плечо:
– Это я клялся, не ты. А мне теперь наплевать.
…Вот и снова стоял Хельги на том берегу, откуда совсем недавно уходил таким счастливым, унося славный меч и тайну гибели деда, не первый десяток зим мучившую его род… А едва не большая половина счастья была оттого, что рядом шел Оттар. Хельги крепко любил дядю и брата. Но дядя и брат жили в Халогаланде и редко приезжали надолго. Наверное, Беленькая неспроста посчитала их с Оттаром братьями, младшим и старшим… Беленькая… Беленькая… Она называла викингов Людьми‑кораблями и забавно дивилась имени судна: ведь она сама была из рода Оленя…
Всю дорогу сюда Хельги стоял на корме, около вождя, державшего правило. Он показывал путь – единственный живой из троих бывавших здесь раньше. Нелегко дался ему этот труд, ведь тогда они путешествовали пешком. Все же он не ошибся и точно вывел корабль. А Ракни за все полдня не сказал ему ни слова. Ни единого слова.
Теперь «Олень» стоял за ледяной перемычкой, удерживаемый якорями, а люди отовсюду стаскивали плавник, обкладывая лодью торсфиордцев. Следовало бы спустить ее и отправить в море пылающей, но за множество зим бортовые доски отошли одна от другой, да и как перетащишь корабль через торосистый лед…
Виглафа вынесли из дома, осторожно вырубив часть скамьи. Когда морской ветер дохнул на деда, тронув волосы, Хельги показалось, что тот вот‑вот встанет и выпрямится, оживая… Виглафа усадили под мачтой корабля, там, где лежал уже Оттар. Рука старого викинга по‑прежнему висела над коленом, держа пустоту. Ракни подумал немного и вложил в нее добрый меч, давно потерявший владельца и скучавший без дела на дне корабельного сундука. Оттару тоже предстояло войти к Одину, неся чужое оружие. Когда хотели снять Гуннлоги со стены, ремни ножен захлестнули деревянный гвоздь, стянувшись мертвым узлом.
– Это вещий меч, – сказал Ракни сэконунг. – Он хочет остаться здесь, и перечить ему не гоже.
На родине матери вокруг погребального костра делали краду – огненный круг, не дававший смотреть, как пламя прикасается к мертвым. Очень уж тяжело это видеть, а у потерявших любимого и так горя в достатке. Да и ни к чему наблюдать последнее таинство глазам смертного человека!
Племя отца верило в других Богов, а вместо крады здесь был высокий борт корабля, вспыхнувший весь разом, от форштевня до рулевого весла.
Хельги закрыл глаза… Судьба была выращена и сжата, как горсть ячменных колосьев, тяжело ложащихся в ладонь. Он никуда не пойдет с этого места. Он останется здесь и умрет, а, умерев, почернеет и высохнет, как дед Виглаф и его друзья. Он будет бродить по Свальбарду, по речным долинам, по каменным осыпям и снежным вершинам, и самый тонкий наст не проломится под ним, и звук шагов не потревожит чутких гусей… Может, он еще встретит деда и Оттара, прежде чем они умчатся в Вальхаллу. Он попросится кормщиком к ним на корабль. Навряд ли они велят ему убираться…
Бешено гудело высокое пламя, превращавшее в пепел бесплотные останки деда и могучее тело Оттара, еще так недавно умевшее сражаться в бою, работать без устали – и любить…
Вот провалилась палуба корабля, поник на носу прекрасный деревянный дракон, рухнула мачта, и все начало смешиваться одно с другим, превращаясь в бесформенные головни.
Откуда‑то с моря вдруг взялся белый лебедь, неторопливо летевший на север. Сперва он так и шарахнулся от клубов черного дыма, взметнувшихся навстречу. Но скоро будто почувствовал, что здесь ему не будет беды. Описал круг над головами людей и скрылся за скалами.
Хельги проводил его взглядом и вспомнил, что говорил Оттар о подстреленных лебедях. И как они приносили жертву возле Рогатой Горы. И знак, которого никто не объяснил. А ведь это было так просто. Голова оленя и белая птица, распластанная на окровавленном льду!.. Ты добудешь Лебедя‑Вагна, сказал конунгу Один. Но смотри – придется тебе отдать за него лучшего из всех, кто ходит на «Олене», твоем корабле!
Наверняка и сам Ракни думал о том же. Его рука лежала на рукояти меча, и пальцы свело от напряжения. А потом стоявшие ближе других услыхали:
– Ты заплатишь мне, Вагн, еще и за то, что я поехал в эту проклятую страну и лишился здесь сына.
И потом, когда огонь взвился особенно яростно:
– Море дало мне тебя, море и отняло. Только вот не думал я, что это случится так скоро.
Долго горело светлое пламя, и дым восходил высоко, обещая сожженным великие почести на небесах. Когда угли завалили камнями, а в опустевшем доме Виглафа стали накрывать стол для священного поминального пира, Хельги сел возле кострища, сложил руки на коленях и опустил на них голову. Луг подошел к нему и наклонился, желая что‑то сказать, но Ракни, входивший в дверь, обернулся.
– Ступай в дом, ирландец!
Хельги показалось, что это прозвучало брезгливо. Пусть так.
Луг подошел к конунгу и тихо ответил, глядя в глаза:
– Тебе Оттар был сыном, а мне другом. Его именем прошу тебя, Ракни Рагнарссон, позволь мне остаться здесь.
Ракни посмотрел на него, потом на неподвижного Хельги… коротко кивнул и шагнул через порог. Впервые с тех пор, как его назвали вождем, он уступил чьей‑то воле. Хорошо знавшие конунга удивились бы меньше, если бы он немедля свернул шею монаху или приказал повесить нечестивца, пренебрегшего священной едой.
А Луг вернулся к Хельги и сел на камень против него. Когда рука Хельги выскользнула из‑под головы и повисла, ирландец стащил с Плеч куртку и закутал его, спящего, поудобнее уложив на земле.
…Хельги плыл, теряя силы в холодной воде, и кудрявый парень смотрел на него смешливыми голубыми глазами, гладя пригревшегося на коленях кота. Нет, этот воин не отрубил бы руку, схватившуюся за борт. Скорее он сам прыгнул бы в воду и спас Хельги, если бы тот начал тонуть!
Он и стукнул‑то его тогда именно как меньшого братишку, с перепугу наговорившего дерзостей. Ударил бы как следует, и не увидел бы Хельги никогда свальбардских туманов.
… Хельги греб длинным веслом, и нарыв наливался гноем и болью, пронзая плечо, а Оттар подхлестывал язвительными словами, хорошо зная, что здесь поможет только работа…
…Беленькая гнала легкую лодку, и кот пел победную песню, а Оттар протягивал руки, перегнувшись через борт корабля.
Но все не уменьшалась между ними полоска темной воды, и с медленным грохотом раскалывалась ледяная гора, и ужас рос в глазах финской девчонки, и все отчаянней взмахивало весло, и соленые капли смерзались на загорелых щеках, ледяной коркой сковывая лицо…
А потом словно бы заплакал маленький мальчик.
Он открыл глаза, и сперва ему почудилось, будто все сбылось и он был на корабле деда, резавшем небесные волны. Но поистине такое было слишком уж хорошо. Покачивались над головой знакомые облака, и полосатый парус гнал прочь надежду. Значит, смерть опять прошла стороной, Берег Мертвых не хотел его принимать… Хельги повел глазами и увидел на ближней скамье рыжего Луга.
– Да пребудут с тобой Господь и Мария, – сказал ирландец. – Что тебе снилось? Расскажи, если хочешь, а я попробую истолковать.
– Мало хорошего, – ответил Хельги неохотно. – Я слышал плач.
Луг кивнул, нисколько не удивившись. Навряд ли стоило говорить вслух о том, что это сам Хельги только что плакал во сне. Луг сказал так:
– Вот и мне больше всего жаль не Оттара, не Карка и не тебя. И даже не Беленькую. Я думаю про ее сына, которому тоже захочется разузнать об отце. А что она сможет поведать ему? Они с Оттаром не были вместе и десяти дней…
Хельги рывком сел, открывшееся совпадение ослепило отблеском далекой грозы: его собственная мать, всего девять дней и ночей пробившая у отца!.. Он даже не спросил, с чего это Лугу вздумалось жалеть Карка, который и так умер слишком легко…
Луг отвернулся, посмотрел вперед. Там уже виднелось устье фиорда и айсберг на мели, который люди, не сговариваясь, нарекли Оттаровой Стамухой. На обратном пути Ракни обошелся без проводников.
Монах проговорил негромко, как бы думая вслух:
– Этому малышу надо будет вырасти похожим на Оттара. Ему пригодился бы старший брат, неплохо знавший отца…

26. Парус!

Когда минуют Сумерки Богов и спасенный мир возродится, на Оттара будет похож человек по имени Ливтрасир, Сражающийся за Жизнь. Слишком ярко горело в нем живое и горячее пламя, чтобы полностью угаснуть даже на погребальном костре. Людям продолжало казаться – он вот‑вот распахнет дверь и войдет, и все станет как прежде. Никто не садился на его место за общим столом, и Хельги видел, как порой воины поворачивались в ту сторону, желая что‑то сказать, спросить или пошутить, и напарывались взглядом на пустоту. Только Пламя Битвы безмолвно поблескивал на стене… Это прекратится не скоро.
Ракни вспоминал сына не чаще и не реже других. Он ни разу не вздохнул, когда при нем заговаривали об Оттаре. Однажды в Линсетре женщина хоронила любимого брата, утонувшего в ведьминой полынье под Железной Скалой. Эта женщина почернела от горя, но не выронила ни слезинки, сидела около мертвого и сама выглядела мертвой, пока не подошел старый Эйрик и не отпустил какую‑то очень грубую шутку, мол, ни девкам, ни женам проходу не было от твоего парня, а вот Ран‑великанша, как видно, сумела за себя постоять.
Тут‑то она всплеснула руками так, что платье лопнуло под мышками, и хлынули слезы, уносящие из сердца недуг, и мудрый Эйрик первым обнял горюху…
Ракни, конечно, ни в чем таком не нуждался. Людей вроде него излечивают не слезы. Конунг теперь подолгу пропадал один на морском берегу; а, возвращаясь домой, говорил о сражениях или молчал.
За Хельги Виглафссона отомстил сам вождь словен. Отец еще дышал, когда князь зарубил человека, проткнувшего его копьем. Другое дело, это никого уже не спасло.
За своего родича Ракни поклялся о голове Вагна Морехода и отправился добывать ее в самую вершину моря, на Свальбард. За внучатого племянника, который погиб в Скирингссале по собственной глупости, которого Ракни и видел‑то последний раз еще в колыбели, зато предостаточно наслышан был от общей родни, – бездельный удался парнишка, не многого от него и ждали!
За Оттара… во всех девяти мирах не нашлось бы уголка, куда не добрался бы конунг, и существа, которое он пощадил бы, творя свою месть. Но за Оттара убивать было некого. Тролля не вызовешь на поединок. Воду и лед не поразишь ударом меча. А Карк свое уже получил.
Однажды Ракни вернулся с берега раньше обычного и с головы до ног залитый кровью. Он отстранил воинов, встревоженно бросившихся навстречу:
– Это не моя кровь. Сходите кто‑нибудь, обдерите медведя.
Медведей они видели часто, но до схватки еще не доходило.
Викинги немедленно отправились по следу, прихватив с собой волокушу; и на диво лют оказался тот медведь и громаден! Поднятый на дыбы, он далеко превзошел бы самого рослого человека, а про зубы и когти на лапах, крепких, как кованое железо, не стоило говорить. Он был убит одним страшным ударом: меч Ракни раскроил его голову и всю тушу до середины груди. Хозяин Льдов повстречал ярость и силу себе под стать.
Да, не мало будет Вагну, когда Рождающий Вдов выползет из ножен по его душу. И уж в особенности, если Ракни возьмет Вагна живым!

Неподалеку от дома, за голыми песчаными дюнами, расположилось гагачье гнездовье. Хельги повадился ходить туда и по полдня наблюдать за какой‑нибудь гагой, терпеливо гревшей будущее потомство. Утки подпускали его вплотную, и дело было не только в доверчивости: прожорливые поморники с криком и дракой кружились над самыми головами наседок, – попробуй отлучись от гнезда! Хельги изловил двух разбойников и привязал их к шесту. Пленники молотили длинными крыльями, раскачивая жердь. Сперва они истошно кричали, потом замолкли и умерли. Хельги выкинул их песцам и поймал двух новых на смену.
Как‑то на гнездовье заглянул Луг, послушал кошачьи вопли подвешенных птиц и стал просить Хельги отпустить неразумных, творящих зло не со зла.
– Не твое дело, – сказал ему Хельги, и монах принужден был отступить.
Хельги сильно переменился и сам это чувствовал. Он был иным даже тогда, когда стоял перед конунгом, придерживая вывихнутый локоть. Болели и отваливались невидимые струпья, щенок, выкинутый из лукошка, полз на берег, хрипя и давясь проглоченной тиной; теперь в его памяти было не только родное материнское брюхо, пахнущее молоком, но и беспощадные пальцы, стиснувшие загривок, и холод, и плач братишек с сестренками, захлебывавшихся в воде… руку, протянувшуюся к нему нынче, встретило бы рычание, а не визг.
Воины и сам Ракни больше не винили его, по крайней мере, вслух. Казнить ли спасшегося от смерти за то, что другой бросился на выручку и погиб сам? Но если бы предвидеть, какую неудачу принесет он на корабль, его поистине утопили бы еще у Железной Скалы. Хельги знал это наверняка. Да… Могли бы Гиссуровы молодцы стрелять и пометче…
Потом очередной шквал замел снегом гагачий берег, да так, что наружу торчали лишь головы многострадальных наседок. Хельги подоспел на помощь и осторожно откапывал уток. На другой день он попробовал погладить одну из гаг. Та сжалась в комочек, но не побежала с гнезда. Хельги трогал теплые перья, беззащитную шею и, казалось, вспоминал что‑то давно позабытое…
Однажды из‑за мыса долетел голос прибоя, быстро перешедший в низкий грохочущий рев. Тяжелый накат принялся сотрясать каменные кручи – Ракни, вернувшийся с высокого берегового обрыва, бросил у очага меховой плащ, мокрый от брызг.
– Шторм идет с юга, – сказал он коротко. Вытащил прочную франкскую кольчугу, внимательно осмотрел ее и надел. Взял шлем и стал проверять, не ослабли ли заклепки. Воины начали снимать со стен мечи и секиры, надежные, красиво разрисованные щиты… Может, эта буря принесет с собой Вагна? Пора бы!
Море было теперь иссиня‑серым и страшным; на юге росла из воды зловещая стена облаков. Скоро она закроет солнце, и станет темно. Придет ветер и будет срывать с катящихся волн дымные гребни, метя океан…
Ракни первым вышел наружу. Фиорд, заслоненный горами и зубчатым хребтом сторожевого мыса, еще оставался спокойным; но на большой залив, куда без помехи вкатывалась зыбь, жутко было смотреть. Ветер словно пригибал волны, и лишь на отмелях они торжествующе выпрямлялись, делались круче и круче и, наконец, обрушивались, захлестывая неприступные утесы, на сотни шагов заливая галечные низины. Плотное облако брызг тянулось далеко в глубь страны… Это была буря из тех, что могут до неузнаваемости изменить побережье. Шторму еще добавлял силы прилив; высоко поднявшаяся вода стронула даже Оттарову Стамуху, и та медленно поворачивалась, царапая дно… Недаром носились серые буревестники, недаром загодя ушли с лежбищ моржи! Хельги забежал проведать гнездовье. Гаги, наученные опытом поколений, сидели спокойно. Здесь было хорошее место: большинству птиц ветер даже не встопорщивал перьев. Он лишь повалил шест с привязанными поморниками. Один хищник издох и валялся, как смятая тряпка, второй разинул клюв и попытался схватить Хельги за рукавицу. Неожиданно для себя самого Хельги перерезал веревку и ногой отбросил птицу подальше от гаг. Немного погодя та приподнялась и заковыляла, волоча крылья, как пьяная, прочь…
Долгое время в море не было совсем ничего видно; только летели черные тучи, все ниже прижимавшиеся к воде. Хельги начал уже думать, что ожидание снова окажется напрасным. Наверняка Вагн отсиживался где‑нибудь за островом, а может, давно уже потонул. Великое нужно было искусство, чтобы обмануть этот шторм, не дать ему погубить себя и корабль!
Хельги оглянулся на дом, облепленный снегом так, что скрылись цветы, ярко пестревшие на крыше. Потом посмотрел на Ракни. Конунг не сводил глаз с океана. Рука в рукавице сжимала крестовину меча.
Одна за одной проносились косматые, изорванные полосы туч. Иногда они чуть‑чуть расходились, приподнимаясь, и вот Ракни указал на ярко‑белую полосу, обнявшую полгоризонта:
– Ледяная радуга!
Это надвигалось ледовое поле, затянутое в водоворот шторма. Уродливые тролли прыгали и кувыркались во мгле: то‑то будет потеха, когда оно упрется в неподатливую сушу и льдины с грохотом полезут одна на другую, вздыбливая чудовищные торосы! А еще больше потехи, если подвернется корабль или дом на открытом низменном берегу!..
Хельги едва успел разглядеть троллей и порадоваться, что фиорд был хорошо защищен, когда вдаль протянулось сразу несколько рук:
– Парус!..

27. Оттарова Стамуха

Синий со светлым узором, он летел немного впереди льдов, торопясь в знакомую гавань. Хельги с первого взгляда узнал крутые бока и высокую, острую грудь кнарра. Такое судно никогда не обгонит боевого корабля, но в бурю ему приходится легче. Особенно когда его ведет, как теперь, искуснейшая рука. Кнарр танцевал, паря над волнами. Очередной гребень скрывал парус из глаз, но спустя время он вновь возникал там, вдалеке, кренясь в стремительном, смертельно опасном полете…
– Это Вагн, – сказал Ракни спокойно. Так спокойно, будто и не ради встречи с этим вот кораблем он отправился в путь, вытерпел множество бед и, наконец, поджег погребальную поленницу сына.
– Зря я надевал меч, – сказал Ракни. – Ему не войти в фиорд, даже если лед его не догонит. Корабль раздавит о берег!
Хельги посмотрел на воду, бешено клокотавшую в устье. Неспроста передвинулась туда Оттарова Стамуха! Прилив повернул, и течение неслось в горловину с быстротой горной реки. Ракни был прав.
Хельги снова перевел взгляд на корабль… Глаз уже различал его оснастку и даже головы людей, выплескивавших воду из трюма.
– А ну, разложите‑ка пару костров, – велел Ракни и усмехнулся. – Пусть не кажется им, будто главный враг позади.
Вагн сумел‑таки опередить льды. Его кнарр действительно напоминал лебедя, летевшего над заливом. Пена из‑под форштевня взвивалась двумя длинными крыльями. Ветер выносил корабль на самые вершины волн, и в воздухе повисало полкорпуса. Казалось, судно вот‑вот переломится, но Вагн уваливался под ветер, кнарр соскальзывал и несся вниз в гремящем облаке пены… Как он повернет к фиорду, не подставив борта?
Со стороны это выглядело почти невозможным, но Вагн сделал и невозможное. Кнарр вспахал склон черной горы, вывернулся из‑под смертоносного удара гребня и нацелился прямо на устье.
…Это было страшное зрелище: корабль, неподвижно замерший в проливе под развернутым парусом и с буруном, пенившимся у форштевня!.. Течение усиливалось, кнарр стало сносить обратно в залив. Весла высунулись в люки и удержали его, но продвинуться не удавалось.
Ракни начал прохаживаться туда‑сюда между кострами… Потом заложил руки за ремень и бросил насмешливо:
– Был бы у него боевой корабль с веслами по всему борту, не болтался бы он там, как дохлый тюлень.
Хельги плотнее натянул шапку, спасаясь от ветра. Скоро устанут гребцы, и кнарр разобьет… А ведь Оттар не стал бы издеваться над гибнущими храбрецами. Он бы теперь размышлял, как им следовало спасать себя и корабль. А может… может, и сам постарался бы что‑нибудь предпринять…
Ледяное поле неотвратимо вламывалось в залив. Вагн попал в западню: он уже не мог развернуться и уйти в открытое море, где никакой шторм не погубит доброго корабля. А берег, содрогавшийся под ударами волн, не давал укрытия и не позволял вытащить кнарр. Бросить его и попытаться спастись вплавь?.. Страшен с виду прибой, однако опытного пловца прибой может и пощадить; вода же… Хельги передернуло: у него были свои счеты с этой водой.
Он едва не вскрикнул, когда на хребте мыса, на мокром льду скал, вырос силуэт человека. Значит, они решили‑таки выбираться поодиночке, и этот, полуголый, хромающий, был первым, кому повезло. Что он станет делать теперь? Попробует спрятаться?.. Человек махнул рукой оставшимся на кнарре и вдруг побежал, волоча ногу, вдоль мыса: к устью, потом прочь. Снова бросился в волны и поплыл на середину фиорда – к Оттаровой Стамухе.
Гребцы из последних сил удерживали корабль. Лед тяжело ворочался, надвигаясь. Ракни еще раз посмотрел на кнарр, потом на плывущего и сказал словно нехотя:
– Так вот, значит, что у них на уме. Мужественный человек, кто бы он ни был!
Хельги не понял, о чем говорил вождь.
Пловец достиг айсберга, подтянулся и начал карабкаться наверх. Ему некогда было искать удобное место, он дважды съезжал по гладкому льду, падая в воду, и Ракни всякий раз ударял кулаком по ладони, ругаясь вполголоса. Было видно, как слабел, замерзая, неизвестный храбрец. Но вот ему удалось всадить в трещину нож и зацепиться. Он не полез высоко – только до первых острых зубцов. Снова помахал на корабль и торопливо потащил что‑то из воды.
И Хельги понял наконец, за что хвалил его конунг. Вот кончилась тонкая веревка, которую он принес с собой с корабля, и на смену ей пополз толстенный канат. Должно быть, человек не впервые возился на льду и умел отличить хрупкий от несокрушимого. Сдирая ногти, он обвел моржовой петлей надежный выступ стамухи, прозрачно‑голубой и крепкий, как халогаландский гранит… В третий раз махнул рукой, выпрямившись во весь рост, и до берега долетел слитный крик, с которым ухватили канат его друзья на корабле.
Люди хотели спастись, и неистовое усилие победило. Корабль закачался в безопасном фиорде, парус хлопал под порывами ветра, но эти порывы уже не могли его разорвать. Мореходы быстро спустили рей и на веслах подошли к Оттаровой Стамухе.
– Мужественный человек, кто бы он ни был, – повторил Ракни сэконунг.
Хельги посмотрел на стамуху, но никого там не увидел. Он долго приглядывался и наконец нашел спасителя корабля, неподвижно лежавшего на гладком плече горы… Люди с кнарра поднялись к нему и унесли своего товарища на корабль.
Конечно, они видели костры на берегу, боевую лодью около дома и воинов, ожидавших возле края воды. Но, промешкав совсем немного у Оттаровой Стамухи, кнарр с прежним бесстрашием двинулся к знакомой стоянке.
Ракни надел шлем, поправил нащечники и застегнул их под подбородком. Воины позади него сомкнули щиты. Костры яростно трещали на ветру, разбрасывая искры. Пламя стелилось, растапливая снег. Кнарр заскреб килем по гальке и остановился. Потом оттуда бросили мостки, и Хельги увидел Вагна Морехода, стоявшего около борта.
Вернее, Вагн больше висел на плечах двоих крепких парней, бережно его подпиравших… У него были прямые волосы и совсем не было бороды, но Хельги вдруг увидел Оттара, поднявшегося из ледовой могилы и пришедшего к ним сюда с белым лицом и синими глазами, наполовину закрытыми!.. Не хватало только крови у рта, зато были лоб и щека, жестоко рассаженные о камни!..
Вот он шевельнулся, двинувшись вперед, и друзья осторожно свели его по сходням на твердую землю. Они не боялись расправы. Они никого и ничего уже не боялись.
Вот наконец и встали друг против друга два кровника, Ракни сын Рагнара и Вагн Мореход! У Ракни в вороте куртки виднелась кольчуга. Люди в кольчугах редко бывают миролюбивы.
Вагн пошевелил губами, силясь что‑то сказать… Ракни пришлось подойти к нему вплотную.
– Мои люди вымокли и замерзли, Ракни сэконунг, – медленно, с мучительным трудом прошептал Вагн. – Если ты хотя бы дашь им обсохнуть и обогреться, тебя не назовут несправедливым. А я сойдусь с тобой теперь или когда ты пожелаешь. Ты ведь не из тех, кто за смерть родича берет серебром.
Там, где только что пробирался корабль, сокрушали друг дружку, вставали на дыбы и со скрежетом лезли на скалы могучие льдины, воздвигались и с грохотом рушились торосы – это раздосадованные тролли пожирали сами себя. Ветер срывал с вершин белые шапки, и снеговые полотнища то смешивались с тучами, то стремглав падали в воду. Вооруженные люди молча стояли лицом к лицу и смотрели на Ракни.
– Ну, вот что, – вдруг хрипло, отрывисто выговорил конунг. – Тебе тоже найдется место у очага, Вагн Мореход. Это говорю я, Ракни сын Рагнара из Северного Мера. И будет так, как я велю!
Деяния людей, подобных Ракни сэконунгу, не обсуждают. Так не обсуждают поступки древних героев: о них просто рассказывают, и все. Дела героев и сами они слишком значительны, чтобы ругать их или хвалить. Для них нет обыденной мерки, и Ракни ныне встал с ними в рост. Убей он Вагна, и сага о его мести отправилась бы в путь от очага к очагу – великое и страшное дело, не всякому по плечу, угрюмая и громкая слава, что притянула бы к нему немало сердец!.. И все‑таки он сделал по‑своему, Ракни, самый непреклонный мститель из всех ступавших на палубу корабля. Ракни, Переломивший Судьбу. Ракни, разорвавший пряжу норн и поднявшийся над здравым смыслом обыкновенных людей… Ибо отказаться от мести может поистине лишь величайший герой. Которому никто не указ, – ни люди, ни Боги, ни судьба. Даже Оттар не помышлял о подобном, а уж как он хвалил Вагна и сожалел, что тому придется погибнуть!.. Ракни прошел этот шаг за него и за себя. Но вот если бы Оттар не замерз во льду, погубленный ничтожной местью раба… Как знать, что теперь совершилось бы на берегу? Как знать?..
А когда все двинулись к дому, Хельги приметил в сторонке Луга, почему‑то не торопившегося в тепло. Хельги взял его за плечо. Ирландец нехотя обернулся, и Хельги увидел: по щекам монаха, застревая в рыжей густой бороде, скатывались слезы.
– Б'ионтэх ан фиар э, – трудно глотая, выговорил Луг. – Это был человек. Это был человек…

28. Беспределен тот океан…

Мать рассказывала Хельги и такое, о чем редко рассказывают сыновьям. Наверное, она считала его совсем уже взрослым и способным понять. А может, просто не с кем было поделиться.
В самое первое утро на корабле у отца она откинула полог и выбралась из палатки наружу… Это было дивное утро: солнце только что встало из‑за великой реки, и дальний берег дрожал в сизом тумане. Корабль с вечера стоял на якорях, и люди спали на берегу – все, кроме отца, матери и сторожей. А рано утром и отец ушел на совет к князю, и мать проснулась одна.
Она кое‑как пригладила растрепанные волосы и посмотрела за борт. Хотелось умыться, но мать впервые была на корабле и боялась насмешить сторожей, глядевших с кормы. Ведерко с веревкой так и не попалось ей на глаза, и она осторожно двинулась к сходням. Совсем молоденькая девочка, всего‑то от роду шестнадцати зим. Или лет, как они считали там, в Гардарики. Всего‑то на год постарше, чем был теперь ее сын.
Когда она проходила мимо сторожей, одному из них показалось, что она смотрела по сторонам очень уж высокомерно. Мог ли уразуметь безусый мальчишка, что не будет иного взгляда у несчастной рабыни, сжимавшей остатки покалеченной гордости в слабеньком кулачке! Ведь она не родилась невольницей, мать. И мечтала, свободная, достаться единому, кто растопит неуступчивое девичье сердце… а не тому вовсе, у кого звонче брякнет кошель!..
Сторож сказал ей слова, за которые, по мнению Хельги, его следовало убить:
– Не воображай много, девка, из‑за того, что за тебя уплачена тройная цена.
Хельги долго расспрашивал мать, но так и не вытянул из нее ни имени, ни прозвища наглеца. Мать всегда отвечала, что он был очень молод и потом пал в битве, защищая отца, а имя ей не запомнилось. Конечно, она обманывала. Она просто боялась, не начало бы дитя неразумное задирать братьев обидчика или сыновей, если они жили теперь на земле.
Этот воин объяснил обомлевшей девчонке, в чем было дело, и ее будто сломали, как тоненькую хворостинку, попавшую под сапог. Значит, мало того, что чуженин купил ее и не удосужился ни полсловечка шепнуть на ухо о любви! Он еще и обнимал словно бы ту, другую, не пожелавшую ему улыбнуться!.. Такое унижение незачем было терпеть…
Мать посейчас толком не знала, о чем думала, чем занималась весь день. Когда же подоспел вечер и стало ясно, что отец вот‑вот возвратится, она опять улизнула с корабля и прокралась по берегу подальше от стана. И, наконец, закрыла глаза и пошла прямо в воду, и вода залила ее по колени, потом по грудь. Холодная вода, сбежавшая с ледников…
Матери казалось – береговая круча надежно скрыла ее, и она лишь надеялась, что быстрое течение не заставит мучиться долго… но сзади громко плеснуло, и сильные руки поймали ее за локти и выхватили, как перышко, из темной воды.
Отец вынес ее на берег, и матери было все равно, как он ее накажет, потому что в душе она почти уже умерла. Отец посадил ее на траву и сам сел подле нее. Он крепко обнял мать и молча гладил мокрые волосы, пока она не заплакала и не уткнулась лицом в его плечо…
Вот с того дня они и полюбили друг друга, и отец хотел освободить ее и взять в законные жены, но не успел. Хельги задушил бы любого, посмевшего усомниться.
Никто не сказал, что они хорошо ладили бы втроем – Хельги, мать и отец. Но все это не имело бы никакого значения, если бы отец жил!.. Он вернется домой, и мать увидит, что больше не о чем плакать. А потом он поедет к Вальбьерг и проведает ее в Кетилевом дворе. И никакие тролли, живущие на мысу, не смогут его остановить. Пусть боится их тот, кто отродясь не высовывался дальше Железной Скалы. А он ходил с викингами на Свальбард.

Вагн болел долго, и многие думали, что больше ему не подняться. Это было бы тяжелым несчастьем; никто не хотел, чтобы судьба Оттара повторилась. Каждый старался что‑нибудь для него сделать, и дружеская забота отогнала смерть. Вагн окреп, и они с конунгом подолгу сидели на берегу и что‑то рисовали на сером песке, рассказывая один другому о землях, где довелось побывать. Хельги дал бы выдрать у себя половину волос только за то, чтобы подойти и послушать. Но гордость пересиливала, и он не подходил.
Он по‑прежнему часто навещал привыкших к нему гаг. Оказалось, люди Вагна еще в тот раз начали приваживать их и даже выстроили несколько убежищ из плавника и камней. Хельги посчитал это благим делом, которое следовало продолжить. Ирландец приходил ему помогать. Однажды он сказал Хельги:
– Все вы здесь называете меня Лугом, но это не мое настоящее имя. Я не стал открывать его язычникам и назвался именем предка, которого у нас почитали когда‑то.
– Оттар знал, как тебя звать? – спросил Хельги. – Если он не знал, и я не хочу.
– Оттар скрутил меня и привел на корабль, – ответил монах. – Но, благодаря ему, я перестал желать погибели вашему племени и разорения вашей земле. Во Христе меня называют братом Фланном, а в мирской жизни я звался Туамой О Суйллевайном, это значит – из рода Одноглазого. Мой род не дал великих вождей, но Суйллевайн был славным героем.
– Я все же буду звать тебя Лугом, – сказал Хельги. – Я так привык.
Монах протянул ему камешек величиной с полкулака:
– Возьми, тебе пригодится.
Камень был красивый, весь в прожилках и трещинках, дробивших солнечный свет. Хельги спросил недоуменно:
– Где ты взял его? И зачем?
Луг поплотней запахнул куртку.
– Ты помнишь, наверное, когда хоронили Оттара и твоего деда, Ракни велел вкатить на могилу большую глыбу, лежавшую там неподалеку. Я отколол кусочек, пока справляли поминальный пир.
Спустя несколько дней у гаг вылупились малыши. Матери тщательно высушили потомство и увели его в море. Тогда Хельги с Лугом пришли собирать пух. Они держались вместе. Монах занятно рассказывал о кораблях, обтянутых бычьими кожами, и о солнечных землях на западе, которых эти корабли будто бы достигали когда‑то. Он ни о чем не просил, но Хельги решил про себя, что постарается помочь ему вернуться домой.
Свальбардское лето отгорело ярко и быстро. Умолкли шумные гнездовья, засобирались на юг гуси, и Вагн посоветовал конунгу не медлить с отплытием:
– Скоро начнутся шторма, и они могут нас здесь запереть. Я и сам едва выбрался в позапрошлом году.
Ракни кивнул. Он сделался еще молчаливее, чем был.
Когда снимали оружие со стен, он не стал распутывать узел, державший ножны Пламени Битвы. Вынул деревянный гвоздь из бревна и убрал все вместе в сундук. Если овладевший мечом будет знать, кто такой Оттар, он тоже не развяжет узла.
Корабль Ракни сэконунга шел на юг. Холодные Берега, давно скрывшиеся в тумане, посылали вслед тяжелые серые облака. Иногда они спускались к самой воде, и тогда прятался даже «Лебедь», шедший на расстоянии полета стрелы. Хитроумно был выстроен этот кнарр – под парусом он почти не отставал от «Оленя». Искусные мастера предназначили его не для войны, но путешественник вроде Вагна мог смело отправляться на нем хоть кругом всей земли: он не подведет на середине пути.
Северный ветер тянул прямо в корму, не доставляя больших забот никому, кроме рулевого. Хельги стоял у форштевня, глядя вперед.
После гибели Оттара ему часто мерещилась какая‑то прозрачная, печальная песня без мелодии и без слов. Словно далекий, далекий крик птичьей стаи, донесшийся из‑за туч. Эта песня зазвучала в нем и теперь, стоило вспомнить синие заливы Свальбарда и хребты белых вершин, уходящие за горизонт.
Скоро там начнутся сильные снегопады. Пролетит над побережьем слепая пурга, белый пух густо покроет оба дома и каменный курган в Могильном фиорде, и придет тишина. Долгая, долгая ночь сомкнётся над Свальбардом, и лишь отблески сполохов будут играть на обледенелых камнях…
Вот так обзаводится человек зарубками на душе и памятными местами, властно зовущими его отовсюду, где бы он ни был. Даже мать, если попадет когда‑нибудь в Гардарики, сразу примется скучать по Линсетру и вздыхать, рассказывая о нем. Подобное не минует и Хельги, и он перестанет ненавидеть Холодные Берега, а через несколько зим выстроит себе корабль и захочет побывать на Свальбарде еще раз. Склонить голову перед курганом, подняться вверх по лососевой реке и посмотреть‑таки, где ее начало… Но сперва он увидится с матерью, поздоровается с горами и воздвигнет памятный камень по Оттару, сожженному так далеко от Норэгр…
Зло родило зло, понял вдруг Хельги, глядя на серые, шершавые спины волн, лениво обгонявших корабль. Ракни обидел его недоверием, и он полез вон из кожи, доказывая свою правоту. Никогда не ссорившийся с рабами, он не попытался поговорить с Карком по‑доброму, высокомерно предпочитая колотить его, неумеху… И Карк мстил – неуклюже и очень по‑рабски, исподтишка. И оба не видели в ослеплении, что эта вражда все время била по Оттару. Кот, брошенный в воду, подрезанная веревка и, наконец, голубая пасть ледника… Если Ракни или кто другой пойдет на Свальбард через год‑два, наверняка Оттарова Стамуха еще будет стоять посередине фиорда – памятник злу, которое однажды вырвалось из рук творивших его и само нанесло смертельный удар…
Хельги ощутил чье‑то присутствие за спиной и обернулся. Возле него стоял Ракни.
При виде конунга Хельги немедленно вспомнил тот давний запрет ходить на нос корабля; наверное, сейчас снова погонит прочь от форштевня… Однако Ракни промолчал, внимательно разглядывая что‑то впереди, хотя на самом деле до берега оставалось еще двое суток пути и вокруг не было ничего, кроме тумана. Хельги уже начало казаться, что конунг, занятый своими мыслями, попросту его не заметил. Но тот неожиданно проговорил:
– Как ты думаешь, твой родич Халльгрим Виглафссон пустит нас с Вагном перезимовать к себе в Торсфиорд?
Хельги ответил:
– Я и сам хотел предложить тебе это. И думается мне, надо будет забрать с собой Беленькую. Она там, наверное, уже строит дом для Богини, дарующей сыновей.
И добавил, помедлив:
– Конунг, ты назвал меня родичем Халльгриму Виглафссону…
Ракни спокойно кивнул:
– Мы с Оттаром почти с первого дня в этом не сомневались.
Хельги смотрел на него молча, и немой, отчаянный крик рос в его душе. А Ракни продолжал по‑прежнему невозмутимо:
– Многим кажется, что Оттар погиб из‑за тебя. Если бы я тебя зарубил, его гибель оказалась бы напрасной. Поэтому ты живешь. Я долго не хотел тебе говорить, но лучше скажу. Оттар собирался вступить с тобой в побратимство. Он сам мне говорил. И послушай, что я скажу тебе еще. Тот меч, что принадлежал Виглафу Ворону, я отдам твоему дяде. У него там найдутся наследники достойней тебя, и он уж сообразит, как распорядиться. Но Оттар обидится на меня, если Гуннлоги достанется не тебе. Все видели, он не захотел взять его в курган. Ты наденешь этот меч, когда тебя введут в род и настанет твоя пора совершать мужские дела. А насчет Беленькой ты неплохо придумал. Сын должен походить на отца. Вот ты и поможешь ей вырастить морехода.
Поистине это была самая длинная речь, которую Хельги слыхал когда‑либо из его уст… Замолчав, вождь повернулся, чтобы уйти к себе на корму.
– Ракни! – сказал Хельги уже ему в спину. – Ракни сэконунг! Можно мне будет еще пойти с тобой на корабле?
– Можно, – кивнул Ракни и опять повернулся, но все же помедлил, вновь глянул на Хельги и проговорил: – Мне не было особенно тошно смотреть на тебя, когда ты вел корабль в Могильный фиорд. И мой сын клялся однажды, будто ты управляешься на руле едва не лучше меня. Пойдем‑ка, я хочу сам это проверить!
Хельги нахмурился и пошел за ним на корму. Укутанный тучами, впереди и вокруг корабля лежал океан. Холодный северный океан, мглистым кольцом окруживший населенную землю… И кажется людям, что беспределен тот океан и нельзя его переплыть.